РОМАН Т. КИБИРОВА «ГЕНЕРАЛ И ЕГО СЕМЬЯ» КАК «ПУШКИНСКИЙ ТЕКСТ» СОВРЕМЕННОЙ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Ю.Н. Серго
Аннотация
пушкин кибиров роман поэтика
В статье рассматриваются различные уровни текста романа Тимура Кибирова «Генерал и его семья» в аспекте пушкинской традиции. Анализируется обращение автора к пушкинской традиции на уровне создания образа главного героя, внешнего структурирования текста, стиля авторских отступлений («болтовни»), идеи создания «энциклопедии советской жизни». «Исторический роман» Т Кибирова обнаруживает в своей основе пушкинский принцип изображения исторических событий сквозь призму частной жизни, структурные, стилистические и философские особенности, продолжающие поэтику романов А.С. Пушкина «Капитанская дочка» и «Евгений Онегин». Все это позволяет сделать вывод о том, что роман «Генерал и его семья» может быть исследован как часть «пушкинского текста» современной русской литературы.
Ключевые слова: Пушкинский текст, современная русская литература, ирония, традиция, литературоцентризм. DOI:
Annotation
Yu.N. Sergo
T. KIBIROV's NOVEL "THE GENERAL AND HIS FAMILY” AS THE "PUSHKIN TEXT" OF MODERN RUSSIAN LITERATURE
The article examines the various levels of the text of Timur Kibirov's novel "The General and his Family" in the aspect of the Pushkin tradition. The author's appeal to the Pushkin tradition is analyzed at the level of creating the image of the main character, the external structuring of the text, the style of author's digressions ("chatter"), the idea of creating an "encyclopedia of Soviet life". T. Kibirov's "Historical Novel" reveals at its core the Pushkin principle of depicting historical events through the prism of private life, structural, stylistic and philosophical principles that continue the poetics of Pushkin's "The Captain's Daughter" and "Eugene Onegin" novels. All this allows us to conclude that the novel "The General and his Family" can be studied as part of the "Pushkin text" of modern Russian literature.
Keywords: Pushkin text, modern Russian literature, irony, tradition, literary-centricity.
Основная часть
О пушкинской традиции в творчестве Т Кибирова написано довольно много [2-6; 8; 13]. Еще в 2001 году Андрей Немзер озаглавил свою рецензию на сборник Кибирова «Тимур из пушкинской команды» [8, с. 287-302]. Анализируя сюжет отношений автора и его лирического героя с Пушкиным в лирике Кибирова, А. Немзер обращает внимание на осознанность, выстраданность этих отношений. До понимания Пушкина, по мнению Кибирова, необходимо дорасти. Мудрость жизненной и творческой философии Пушкина осознается Кибировым с годами и определяет дальнейшее развитие его творчества. Попробуем проанализировать, как пушкинская традиция формирует текст первого на сегодняшний день прозаического произведения поэта.
Роман начинается с попытки прямо на глазах читателя создать образ главного героя - генерала Бочажка. Процесс «работы над образом» выявляет глубинную связь авторского сознания с пушкинским мировоззрением По мнению Ю. Тынянова, предметом романа в «Евгении Онегине» является сам роман: «с этой точки зрения «Евгений Онегин» - не роман, а роман романа» [12, с. 58].. Иронически сокрушаясь, что его герой не соответствует высокому героическому канону, автор констатирует, что другого героя у него нет, он, в некоторой степени, сам является заложником своей эпохи:
«Вот те и магический кристалл! Вот тебе и Годунов-Чердынцев, и Айвенго, и Петруша Гринев c Максимом Максимовичем! Не говоря уже о мистере Пиквике и се Рипичипе.
Так-то вот. Никаких тебе, старичок, снусмумриков, даже не мечтай, рылом не вышел, тебе вот это вот, похоже, всю жизнь разгребать и обонять» [7, с. 9].
Материал, «данный автору в ощущении», сопротивляется литературной традиции. Автор не свободен, он стиснут рамками своего жизненного опыта, его «магический кристалл» не может полностью преобразить сюжет и образы в соответствии с традицией. Сожаление о невозможности следовать «литературным образцам», конечно, не лишено лукавства: здесь Т. Кибиров, как некогда Пушкин, намеренно отступает от традиции, пародируя ее. «Неэстетический герой» - дань пушкинской традиции и одновременно игра с ней: главным героем исторического романа, показывающего историю «домашним образом», становится не Петруша Гринев, а его отец, в отношении к которому у Пушкина, безусловно, присутствует элемент иронии, как к человеку уходящей эпохи. Но при этом, опять же как у Пушкина, в человеке ушедшей эпохи автору видятся черты, связывающие его с вечными ценностями. У Пушкина это завет «Береги честь смолоду», у Кибирова же в том же ключе звучит замечание: «Ибо был наш генерал не Скалозубом, а Стародумом» [7, с. 74].
«Поведение» героя в тексте также заставляет вспомнить о пушкинской традиции, ведь генерал «домогается воплощения», как будто выходя из-под воли автора, как некогда пушкинская Татьяна, которая «взяла да и вышла замуж». Тот же пушкинский принцип применяет автор и к главной героине, дочери генерала Анечке:
«Ну вот опять! Снова-здорово! Снова все смешалось в доме Бочажков. Снова моя дрянная героиня свела на нет многостраничные усилия оправдать ее и приукрасить» [7, с. 393].
Другой пушкинский образ, переосмысленный Кибировым при создании романного героя, это «царь-отец» из «Сказки о царе Салтане...»:
Как услышал царь-отец,
Что донес ему гонец,
В гневе начал он чудесить И гонца хотел повесить;
Но, смягчившись на сей раз,
Дал гонцу такой приказ:
«Ждать царева возвращенья Для законного решенья» [9, с. 314].
Сюжетно и поведенчески генерал Бочажок близок царю Салтану: гнев обоих связан с рождением ребенка, и тот и другой сначала гневаются, а потом смягчаются, проявляя милосердие. В романе «царьотец» выступает в роли деда, в котором просыпается осознание счастья от рождения внука или внучки, что способствует смягчению нрава «жестокого деспота»:
«И тут только, только в эту минуту генерал наконец дотумкал! Да ведь и правда! Ведь так и есть! Внук или внучка! Именно что - внук или внучка! Дело-то не в Анечкином недостойном поведении, не только в нем и не в позоре на седую голову и генеральский мундир! Дело вон в чем! Внук. Ну ни хрена себе! Анька и в самом деле родит живого человека.
- Ну а вы что думали - неведому зверушку?
- Да ничего я не думал, и в голову не приходило!.. Внук. Родится, будет жить. Тьфу-тьфу-тьфу!
Как-то это все чудне». Ничего не было - и внук. Или внучка. Надо же! А я, выходит, дед. «Санки сделал старый дед маленькому Ване, пес Буян пришел смотреть, как несутся санки!» - так Анечка в детском саду пела и все не могла и не хотела спеть «сани», и правильно, какие сани, дед санки ведь сделал. Именно - дед. Дедушка Вася. Смешно» [7, с. 61-62].
Таким образом, важнейшая для Пушкина тема милосердия постепенно проявляется в романе и формирует образ главного героя. Последний принимает неизбежное, что неожиданно рождает в его душе новое чувство.
Роман Тимура Кибирова озаглавлен в традициях русских «и-романов» XIX в., но при этом в большей степени структурно и содержательно ориентирован не на «Отцов и детей» или «Войну и мир», а на «Капитанскую дочку» и «Евгения Онегина». Кибирову свойственна пушкинская любовь к эпиграфам, предваряющим каждую главу, да и в сюжетно-образной структуре романа прочитывается связь с «Капитанской дочкой», которую заменяет генеральская дочка, чей образ не менее, если не более важен для автора в системе героев, чем генерал Бочажок. Правда, у героини гораздо больше общих черт с Татьяной из «Евгения Онегина», нежели с Машей Мироновой. С Машей героиню роднит твердость характера, унаследованная от отца, положение единственной дочери-любимицы отца.
Татьяна, «бродящая» с «опасной книгой» вдали от сверстников, безусловно, важнее для понимания сути героини Кибирова, ведь реальность для нее, как и для героини Пушкина, определяется через текст, что вызывает иронию у каждого из авторов. «Обманы и Ричардсона, и Руссо» заменяют Анечке стихи Ахматовой, которой она стремится подражать даже внешне:
«Анечкино преображение вскоре заметили все. Ну начнем с того, что она без спроса постриглась, указав соседке Риммы Геннадиевны, подрабатывающей стрижкой и завивкой, в качестве образца портрет кисти Петрова-Водкина, вырезанный библиотекаршей из какого-то журнала.
Результат Аню не удовлетворил, и она всерьез подумывала о том, чтобы перекраситься в черный цвет, но в итоге все-таки не решилась. Она и так получила изрядную нахлобучку и от матери, и даже от отца, огорченного гибелью дочкиной толстенной косы.
Но метаморфозы, достойные Овидиева пера (или стилоса? чем они там писали?), только начинались. К весенним каникулам озорница, болтушка и плясунья преобразилась в молчаливую, томную и дичащуюся школьных забав гостью из прошлого.
Вместо белозубого хохота явились какие-то загадочные и заносчивые хмыканья и усмешки, вместо страстных споров и задушевных бесед - одинокие блуждания по занесенному пургой поселку» [7, с. 102-103].
Преображение героини в «одинокую молчаливую дикарку» делает ее еще более похожей на Татьяну Ларину. Подражая Ахматовой, героиня на самом деле подражает пушкинской Татьяне, становясь чужой своей семье и ровесникам.
Остановимся подробнее на соотношении кибировского романа с «Евгением Онегиным». Здесь можно говорить о многоуровневых формальных и содержательных перекличках. Например, идея связи с романом в стихах поддерживается в романе Т Кибирова способом набора текста, который необычно «не плотен» внешне для прозы: короткие абзацы, большие интервалы. По форме текст напоминает «роман в стихах», имитируя поиски автором своей «строфы», подобной «онегинской». Здесь также можно усмотреть намек на еще одну, житейскую, пушкинскую традицию: большие интервалы, «пустоты» как бы намеренно искусственно завышают объем, расширяют его, напоминая о пушкинских «пустотах» в тексте и, в частности, историю о том, как Пушкин брал деньги с издателей за пропущенные строки. Ю.Н. Тынянов впервые поставил вопрос о смыслообразующей функции пропущенных строф у Пушкина [12, с. 58-62].
Идея создания романа на глазах у читателя, которая тоже идет от Пушкина, воплощается и в романе Т. Кибирова. Пушкинское отношение к собственному тексту, как к уже чему-то свершившемуся, представлено в конце первой главы «Евгения Онегина»:
Покамест моего романа Я кончил первую главу;
Пересмотрел все это строго:
Противоречий очень много,
Но их исправить не хочу [10, с. 34].
Кибиров, вслед за Пушкиным, комментируя свой только что созданный текст, замечает:
«Господи! Да ведь эта же глава должна была быть о знакомстве Анечки с Анной Андревной! И эпиграф ведь для этого был подобран. Какие на хрен торбаса и техасы, какой Багрицкий и бельканто?!