Ну да ладно, что ж теперь делать? Вычеркивать жалко.
Зато следующую главу прямо с Ахматовой и начнем» [7, с.81].
Безусловно, роман Кибирова претендует и на определение «энциклопедии русской жизни». Ведь и вышеупомянутые торбаса, и техасы, и Багрицкий, и бельканто появились в романе не по рассеянности и небрежности автора, как он пытается это представить, а для того, чтобы тесно связать судьбы героев с русской жизнью в определенную эпоху:
«Что же касается времени, обозначим его так - где-то между празднованиями столетнего юбилея Владимира Ильича Ленина и шестидесятилетия Великой Октябрьской социалистической революции» [7, с. 21].
Эпоха, обозначенная автором, это так называемый период застоя, 70-е гг. ХХ в. В «энциклопедии русской жизни» Т Кибирова представлена, в первую очередь, русская культура второй половины ХХ в. - от детской и массовой до элитарной. Безусловно, основная черта этой культуры - литературоцентризм, и эта черта всесторонне обсуждается в тексте романа:
«Сейчасречь пойдет о книгах.
Анечка ведь принадлежала к последнему поколению (ну, может, предпоследнему), которое воспитано было не столько семьей и школой, сколько изящной словесностью и для юных представителей которого было в порядке вещей ночь напролет втайне от взрослых задыхаться и потеть, укрывшись с головой одеялом и освещая потрепанные библиотечные страницы карманным фонариком, чтобы поскорее узнать, как же выкрутится Морис-мустангер из коварной западни, или что станется с Реми, собачками и обезьянкой после смерти синьора Виталиса, или кто же такой этот таинственный, могучий и немного смешной Черный рыцарь.
Да-да, родителям тогда приходилось следить, чтобы дочки-сыночки хоть на время еды и сна отрывались от книжек, и выражение «читать запоем» предельно точно описывало то наркотическое состояние, в котором пребывали тогдашние мальчики и девочки. И нисколько я не преувеличиваю.
Да, конечно, не все советские ребята были такими вот оголтелыми книгочеями, но процентов 40 как минимум. А то и все 50.
Среди детей промышленного пролетариата и колхозного крестьянства доля тех, кому рано понравившиеся романы заменяли почти что все, была, наверное, поменьше, в семьях трудовой интеллигенции, конечно же, намного больше, а вот из отпрысков офицеров, генералов и сверхсрочников влюблялась в обманы и Дюма-отца, и Фенимора Купера, и всей «Библиотеки приключений» приблизительно половина, во всяком случае, если судить по тем гарнизонным школам, где я сам учился» [7, с. 28].
Жизнь всех главных героев романа Кибирова связана с литературой. Степка, младший брат главной героини, в котором проскальзывают автобиографические черты, жадно читает книги из серии «Библиотека приключений». Анечка влюблена сначала в классическую литературу, потом в полузапрещенную и запрещенную. Случайно подаренная матери антология русской поэзии рождает сюжет судьбы героини. Не встреча с возлюбленным, а прочтение нескольких строк оказывается для нее роковым событием. Мама Анечки и Степки, Травиата Захаровна, любит современную советскую поэзию. Только главный герой, на первый взгляд, чуждается литературы. Его главный враг - Ахматова, которая навсегда разлучила его с дочерью:
«Василий Иванович обиделся ужасно. И не только и не столько за советскую власть и коммунистическую партию, сколько за себя, всю жизнь баловавшего и обожавшего эту сопливую антисоветчицу. Главное - за что? Что он сделал-то? А все она, Ахматова эта, все с нее, гадины, началось!» [7, с. 20].
Литература, даже не любимая, отрицаемая генералом, продолжает влиять на его жизнь. Он пытается спастись от литературоцентризма, надев наушники. Для Василия Ивановича текст - лишь жалкий придаток мелодии, он воспринимает не поэзию, а либретто. Но так же, как его любимая дочь готова жертвовать своим благополучием из-за Ахматовой, за оскорбление любимого Чайковского он едва не убивает своего замполита. Он слушает и любит отнюдь не революционную музыку, а классическую. Это единственный в романе герой, для которого мелодия важнее слова, и все, что с ним происходит, он оценивает не через поэтический, а через музыкальный контекст: увидев свою дочь беременной, он ощущает в себе гнев Риголетто, в ожидании встречи с любимой дочерью слышит арию Мельника из «Русалки»:
«Музыкальным аккомпанементом для своего радостного и тревожного ожидания генерал выбрал (он всегда что-нибудь про себя мурлыкал и мычал) арию Мельника из оперы Даргомыжского:
Ох, то-то все вы, девки молодые,
Посмотришь, мало толку в вас!
Упрямы вы, и все одно и то же Твердить вам надобно сто раз!
Неудачный выбор, надо сказать, и предзнаменование недоброе. Вспомнил бы, чем там у них все обернулось и что напоследок запел этот ворон здешних мест.
Но генерал ничего такого не думает и не боится... [7. C.20-21]
Литературное слово, в том числе и пушкинское, влияет на жизнь генерала скрыто, через музыкальный контекст. Но, возможно, значимым в авторской концепции является и обратное - выход главного персонажа за рамки литературы в музыку - это делает его уникальной фигурой, поднимает над временем, объясняет необычную для генерала душевную организацию, способность к пониманию и прощению.
Наряду с духовной в романе присутствует другая важная часть русской жизни - быт. Он многогранен, подробен, изобилует редкими и знакомыми каждому свидетелю эпохи деталями и образами. Анализ этой части «энциклопедии русской жизни» мог бы стать предметом отдельного рассмотрения. Остановимся несколько подробнее на образе дома, который представлен в разных вариантах: «генеральский» - многоквартирная высотка, съемная хата, барак - место прежнего проживания героев. Ни один вариант не значим с точки зрения традиции русской литературы. Это не очаг, согревающий своим теплом несколько поколений, не часть высокой культуры. Но дом - знак времени и часть судьбы героев, и самым значимым и символичным оказывается, конечно, барак:
«Я хорошо помню и этот клуб, и этот барак. Первое время в Тикси мы жили именно там. Для мамы, наверное, это было кромешным адом: четыре человека в одной комнате, вода привозная, ее доставляет машина с цистерной, и весь барак бегает с ведрами и наполняет металлические бочки, стоящие в коридоре у каждой двери, туалет общий в неотапливаемом предбаннике (я его описал потом в дидактической поэме «Сортиры», там вообще много про Тикси), кухня тоже общая с керосинками и керогазами (примусов не помню), под потолком в углу нашей комнаты мыши прогрызли дыру в обоях и высовывают наглые мордочки, а за стенами мрак, стужа и вой пурги. Вот не помню и не могу сообразить: а где мама стирала? На кухне, что ли? И как же весь этот ужас мне, десятилетнему, нравился, каким все казалось интересным и необычайным, так что, когда нам наконец дали нормальную двухкомнатную квартиру в этой новой пятиэтажке, я был ужасно огорчен» [7, с. 90-91].
Именно пространство барака объединяет автора и его героев, делает явным скрытый биографический подтекст. Барак универсален, его жизнью испытаны все - от будущего генерала до вдовой библиотекарши, разрешившей Анечке впервые прочесть в его стенах поэму Ахматовой «Реквием». Барак предстает как кромешный ад и как уголок детского рая, как тайное прибежище гонимого, запрещенного слова, которому не место во дворцах. Он - часть истории и культуры советской цивилизации, и в этом сопоставим с дворянским домом, который представал частью культуры XIX в.
Еще один важный аспект пушкинской традиции - «болтовня». Знаменитое пушкинское замечание «роман требует болтовни» [11, с. 14] реализуется Кибировым в разных формах. Автор намеренно стилизует свое слово под болтовню, рассказывая анекдоты, ведя диалог с читателем, повествуя о своих героях. О смысле и значении этой пушкинской традиции у Кибирова уже писала Г.Л. Гуменная в статье «“Болтовня” и повествовательная манера в поэме Т Кибирова “Сортиры”» [3]. Она завершается развернутым выводом, указывающим на ряд причин, по которым Кибиров обращается к этому приему: «“Болтовня” в поэме Кибирова - это и противовес гладкости «фени» советской эпохи, и непринужденно-интимное бесцензурное дружеское высказывание, и бескорыстное самовыражение поэта, в котором возможно органично соединить заведомо “низкое” и бытовое с “высоким” и вечным, она позволяет поэту воскресить и продолжить пушкинскую традицию.» [3, с. 162]. Здесь же приводится цитата из интервью самого Т Кибирова, где он говорит об отношениях со своими читателями: «Я не вещаю - я болтаю. Для меня до сих пор важно, что я перед своим читателем не важничаю» [3, с. 156-157].
Безусловно, «болтовня» в романе сохраняет все перечисленные функции, создает впечатление непринужденного общения с читателем-другом, который понимает автора с полуслова, но здесь ее разностильность и разноплановость служат еще одной важной задаче - созданию широкого исторического контекста. Роман становится историческим именно благодаря многочисленным отступлениям от прямого сюжета, которые стилистически могут быть оформлены как непринужденная беседа с читателем, рассказанный вскользь забавный случай, процитированный автором исторический документ, уход в сторону от темы как бы по рассеянности. Таким образом, частная история семьи 1970-х гг. обрастает контекстом, который представляет собой историю страны уже не в одном десятилетии, а практически на протяжении всего ХХ в. Перед грозною правдой ХХ в. автор теряет свое биографическое, интервьюлицо. Лицом к лицу со страшной историей он сбрасывает маску автора - равного читателю собеседника: