Задание дать дополнительные собственноручные показания о своей поездке в Берлин получил от следователя и Повилайтис. Новые собственноручные показания, датированные 4 февраля 1941 г., начинались с весьма характерного пассажа: «По требованию следственных органов я даю следующее дополнительное и окончательное показание о моей поездке с д-ром Мешкаускасом в Берлин в конце февраля 1940 г.» [1, с. 173]. Этот документ существенно дополнял ранее написанные Повилайтисом показания: в нем впервые появилась прямая информация о том, что одной из задач визита в Берлин был зондаж возможности передачи Литвы под германский протекторат и что соответствующие указания перед поездкой Повилайтису давал адъютант президента Сметоны С. Жукаускас. Повилайтис утверждал, что после возвращения из Берлина лично отчитывался о проведенном зондаже перед главой государства. «Из беседы с президентом Сметоной я понял, что он собирался сменить правительство тогда, когда Германия победит Францию; тогда он, возможно, попросил бы протектората у Германии или другой политической опеки», - резюмировал бывший директор Департамента госбезопасности [1, с. 187].
В собственноручных показаниях также приводилось обширное изложение содержания бесед Повилайтиса с начальником 1-го управления РСХА В. Бестом, дополнительная информация о визитах Х. Грефе в Каунас весной 1940 г. и информация о поездке начальника полиции госбезопасности Ф. Борткявичюса в Ригу и встречах с главной политической полиции Латвии Я. Фридрихсонсом [1, с. 176-200].
Возможно, 4 февраля было датой начала написания Повилайтисом новой порции собственноручных показаний, а не датой их завершения. На эту мысль наводит тот факт, что на допросе 25 февраля 1941 г. следователем не задавались какие бы то ни было уточняющие вопросы относительно поездки в Берлин. Допрос был посвящен выяснению организации агентурной борьбы Департамента госбезопасности против литовской компартии [19, л. 83, 84]. А вот весьма объемные протоколы допросов от 13 и 19 марта 1941 г. представляют собой фиксацию устного изложения собственноручных показаний Повилайтиса.
Допрос 13 марта был посвящен новым показаниям Повилайтиса относительно поездки в Берлин и организации разведывательной работы против СССР. Подобно второй части собственноручных показаний, протокол допроса от 13 марта начинается с саморазоблачающего признания подследственного: «Я до последнего времени скрывал от следствия то обстоятельство, что по заданию Гестапо департамент государственной безопасности Литвы, руководителем которого я являлся, производил заброску секретной агентуры на территорию Советского Союза для ведения шпионской работы. Помимо этого, я также пытался скрыть от следствия истинные причины моей поездки в Германию» [1, с. 201]. После этого следовало изложение той же информации, что и в собственноручных показаниях - за вычетом деталей, показавшихся следователю маловажными или крамольными.
Допрос 19 марта был посвящен разбору показаний Повилайтиса о борьбе литовских органов госбезопасности с коммунистическим движением и попытках наладить координацию этой деятельности с латвийской полицией безопасности. Впоследствии полная копия протокола этого допроса была приобщена к следственному делу бывшего начальника литовской политической полиции Я. Фридрихсонса [27, т. 2, л. 390-405].
Насколько можно понять, следователь оказался вполне удовлетворен полученными признательными показаниями Повилайтиса. Больше вопросов о связях с германскими спецслужбами бывшему главе Департамента госбезопасности не задавалось; в ходе следующих допросов (10, 28 апреля, 17 мая) Рассыпнинский сосредоточился на вопросах организации борьбы литовских органов госбезопасности с местной коммунистической партией [19, л. 85, 86, 102-105; 20, л. 40, 41]. Одновременно продолжался сбор документов, подтверждающих показания Повилайтиса: в мае-июне к делу были приобщены показания генерального секретаря Союза таутининков, бывшего руководителя Департамента госбезопасности И. Статкуса с профессиональной и политической характеристикой Повилайтиса [20, л. 184], а также показания главы литовской военной разведки К. Дульксниса о связях Повилайтиса с германскими разведорганами [28, л. 85]. Немного раньше, 10 апреля, был допрошен фигурировавший в показаниях Повилайтиса литовский политический деятель, бывший председатель Союза литовских националистов Д. Цесявичюс. В отличие от большинства других свидетелей, Цесявичюс опровергал показания Повилайтиса [24, л. 164], однако вызвано это было исключительно обоснованными опасениями за свою судьбу.
О каких-либо новых попытках использовать полученную от Повилайтиса информацию в политических целях нам неизвестно - также, как и о проведении каких-либо дополнительных следственных действиях в отношении бывшего директора Департамента государственной безопасности МВД Литвы. 23 июня 1941 г., на следующий день после нападения Германии на Советский Союз, приговором Военной коллегии Верховного Суда СССР А. Повилайтис был поспешно осужден к расстрелу.
Приведенный нами обзор хода следствия НКВД по делу А. Повилайтиса дает представление о последовательности следственных мероприятийПисьмо начальника Центрального архива ФСБ России Ю. А. Трамбицкого автору от июля 2013 г. Личный архив автора. и полученных от подследственного показаниях. Однако этот обзор не дает ответа на главный вопрос: насколько полученные в ходе следствия показания были достоверны, не были ли они сфальсифицированы следователем, не представляли ли собой выбитый из подследственного самооговор?
В историографии традиционно указывается, что во время следствия к Повилайтису могли применяться пытки [29; 30, с. 74]. Невозможно отрицать, что основания для подобных подозрений имеются - достаточно лишь посмотреть на фамилии ведших дело следователей. Вот, например, заместитель начальника Следчасти ГЭУ Л. Шварцман, чья подпись стоит под протоколами трех допросов Повилайтиса - от 25 августа, 27 сентября и 16 октября 1940 г. В марте 1955 г. Шварцман был осужден к расстрелу Военной коллегией Верховного Суда СССР. И хотя приговор звучал довольно абсурдно («Подсудимый Шварцман, получив воспитание в духе сионизма, являясь по мировоззрению буржуазным националистом, оказавшись на работе в органах государственной безопасности СССР, изменил Родине и стал проводить подрывную, вражескую деятельность против социалистического государства» [31, с. 164]), в следственном деле имеются многочисленные показания свидетелей о реально совершенных чекистом преступлениях - применении пыток к подследственным. Например, в начале 1939 г. Шварцман вел допросы арестованного генерального секретаря ЦК ВЛКСМ А.В. Косарева. Как вспоминал впоследствии один из очевидцев, сотрудник органов госбезопасности А.С. Козлов, «Косарев лежал на полу вниз головой и хрипел. Макаров держал его за ноги, Родос за голову, а Шварцман бил его резиновым жгутом» [31, с. 156].
Об избиении Шварцманом впоследствии рассказала и проходившая по одному делу с Косаревым секретарь ЦК ВЛКСМ В.Ф. Пикина. После ареста ее привели в кабинет наркома: «Берия заявил ей, что НКВД готовит судебный молодежный процесс, на котором Пикина должна выступить и разоблачить Косарева в контрреволюционной деятельности. Пикина отказалась быть соучастницей преступного замысла Берия. После этого Пикина была подвергнута Кобуловым (осужден) и Шварцманом избиению резиновыми дубинками с целью принудить ее подписать вымышленные Шварцманом показания о вражеской деятельности Косарева и о своей вражеской работе» [31, с. 157].
Еще одним заключенным, дело которого вел Шварцман, был знаменитый театральный режиссер В.Э. Мейерхольд. В своем заявлении от 13 января 1940 г. Мейерхольд описывал применявшиеся к нему пытки: «Клали на пол лицом вниз, резиновым жгутом били по пяткам и по спине; когда сидел на стуле, той же резиной били по ногам. В следующие дни, когда эти места ног были залиты обильным внутренним кровоизлиянием, то по этим красно-сине-желтым кровоподтекам снова били этим жгутом. <...> Следователь все время твердил, угрожая: “Не будешь писать, будем бить опять, оставим не тронутыми голову и правую руку, остальное превратим в кусок бесформенного, окровавленного тела”. И я все подписывал» [32, с. 271]. политический следствие показание повилайтис
В июне 1940 г. Шварцман вел дело Н.С. Ангарского-Клестова, старшего научного сотрудника Института Маркса-Энгельса-Ленина, обвиняемого в сотрудничестве с царской охранкой. В ходатайстве о помиловании Ангарский рассказывал о том, что в ходе следствия подвергался пыткам: «Страшные, жуткие угрозы, сопровождаемые ударами резины, заставили меня стать на путь лжи. Я оклеветал себя. Я оклеветал целый ряд лиц, участвующих в моем деле... Мне следствие рисовало радужные перспективы, твердо обещало административную высылку, если я признаю себя шпионом и вредителем. И я вступил на путь огромного оболгания себя и других. Меня уверяли, что пошлют в суд хорошую обо мне характеристику, и если, говорили мне, вы будете хорошо вести себя на суде, если все подтвердите, то мы вас не оставим.» [33, с. 568, 569].
Как отмечалось в приговоре суда по делу Шварцмана, после войны он «сфабриковал дело на ответственного работника Министерства сельского хозяйства СССР Г.Н. Шлыкова, превратив честного советского работника в американского шпиона», а в 1949 г. «по указанию Абакумова принял участие во внешнеполитической провокации, в фальсификации протокола допроса Бородина с целью скомпрометировать руководителей компартии Китая и вызвать к ним недоверие» [31, с. 164].
Как видим, ни пыток, ни фальсификации протоколов допросов Швацман не чурался - а ведь именно им были впервые получены показания Повилайтиса о сотрудничестве с германской разведкой и поездке в Берлин. Может быть, Шварцман добился этих показаний тем же самым способом, которым позднее превратил Г.Н. Шлыкова в американского шпиона?
25 августа 1940 г. допрос Повилайтиса совместно с Шварцманом проводил помощник начальника Следчасти ГЭУ Е. Либенсон. Он также неоднократно применял пытки к подследственным. Например, летом 1939 г. Либенсон вел следствие по делу начальника Главэнерго Т.П. Регентова. Подследственный в дальнейшем вспоминал: «Когда я заявил о своей невиновности, меня начал избивать Либенсон, который с силой бил кулаком по лицу и шее. Вместе с Либенсоном меня бил и Мешик... Когда меня начали бить, я стоял, затем, потеряв сознание, упал... Сколько времени меня били, я не могу сказать, но в камеру меня притащили два человека, видимо вахтеры, так как сам я идти не мог... Показания, что меня завербовал в к[онтр]р[еволюционную] организацию Конторщиков, я дал Либенсону, но они его не устраивали. При дальнейших допросах Либенсон прямо и открыто требовал показаний на Первухина и Вахрушева, убеждая, что такой маленький человек, как Конторщиков, не мог меня вербовать. Эти требования Либенсон сопровождал систематическими избиениями меня на допросах. Бил он меня кулаком, резиновой палкой, причем он, видимо, испытывал особое удовольствие от избиений, так как иногда он вызывал меня в кабинет Лефортовской тюрьмы, где я содержался, и просто, не допрашивая и не записывая никаких моих показаний, принимался меня бить. Избивал Либенсон меня зверски, как правило, я после избиений терял сознание» [34, с. 619].
Систематическое насилие Либенсон применял по отношению к арестованному бывшему члену коллегии ОШУ М.С. Кедрову. В написанных в ходе следствия собственноручных показаниях Кедров писал: «Отвратительные издевательства проделывал надо мной в особенности гражданин Либенсон. Он тряс меня за шиворот и сталкивал со стула, ставил меня, как мальчишку, в угол носом, хватал за бороду, рвал мою гимнастерку» [34, с. 621]. Об избиении Кедрова свидетельствовал и один из следователей НКВД Адамов: «Когда я допрашивал Кедрова, он содержался в Лефортовской тюрьме. Во время одного из допросов в июле 1939 г. ко мне в кабинет зашли Мешик и Либенсон, и Мешик спросил Кедрова: “Ну как, признаешься, старый черт?”. На это Кедров ответил, что ему признаваться не в чем и он ни в чем не виноват. После этого Мешик и Либенсон избили Кедрова» [34, с. 623].
16 октября 1940 г. допрос Повилайтиса совместно со Шварцманом проводил заместитель начальника 3-го отдела ГУГБ Л. Влодзимирский - человек в своем роде легендарный, специализировавшийся именно на пыточном следствии. В конце 1937 г. Влодзимирский вместе с В.С. Абакумовым проводил допросы бывшего секретаря Днепропетровского обкома Н.В. Марголина. Следователи довели Марголина до попытки самоубийства: подследственный пытался повеситься в камере на изготовленной из платков веревке [32, а 209].
В начале 1941 г. Влодзимирский вел дело «военных заговорщиков» (Локтионова, Рычагова, Смушкевича и др.). О том, как проходили допросы, впоследствии вспоминал следователь В.Г. Иванов: «Я вызвал по указанию Родоса арестованного Локтионова и привел его на допрос в кабинет начальника следственной части НКВД Влодзимирского. Во время допроса Влодзимирский и Родос требовали от Локтионова показаний о его антисоветской работе. Локтионов не признал себя виновным. Тогда Влодзимирский и Родос приказали Локтионову лечь животом на пол и принялись поочередно на моих глазах избивать Локтионова резиновыми палками, продолжая требовать от него показаний об антисоветской деятельности. Избиение продолжалось длительное время с небольшими перерывами. Локтионов от ударов, от боли катался по полу, и ревел, и кричал, что он ни в чем не виноват. Во время избиения Локтионов лишился сознания, и его откачивали водой» [35, с. 864-866]. Применение пыток к арестованным советским военачальникам признавал впоследствии и сам Влодзимирский: «В моем кабинете действительно применялись меры физического воздействия, как я уже об этом показывал, к Рычагову, может быть к Локтионову... Били арестованных резиновой палкой... Я помню, что один раз сильно побили Рычагова, но он не дал никаких показаний, несмотря на избиение» [32, с. 165].