Еще один сотрудник Следчасти ГЭУ, допрашивавший Повилайтиса, - С. Кушнеров. Его подпись стоит под допросами от 29 июля, 25 августа и 27 сентября (эти два допроса проводились совместно с Л. Шварцманом), а также 1 октября 1940 г. Об этом следователе мы знаем немногое - он дослужился до подполковника и вплоть до августа 1946 г. был одним из помощников начальника Следственной части по особо важным делам Министерства государственной безопасности (МГБ) СССР Л. Влодзимирского [36]. Информации о прямой причастности Кушнерова к пыткам подследственных нам не встречалось - впрочем, возможно лишь потому, что занимал он весьма скромные должности.
Нет информации и о прямой причастности к пыткам сотрудника След- части ГУГБ А. Рассыпнинского, с декабря 1940 г. ставшего единственным следователем по делу Повилайтиса. Судя по всему, это был весьма педантичный профессионал, детально проверявший качество работы предшественников. Об этом свидетельствует дело бывшего председателя исполнительного комитета Мариентальского кантона автономной республики немцев Поволжья А.А. Денинга. Высланный в 1941 г. в Алтайский край Денинг в апреле 1945 г. арестован по делу о распространении антисоветских листовок.
Не удовлетворившись обвинением по ст.58-10 УК РСФСР (антисоветская агитация), местные чекисты сфабриковали дело о якобы существовавшей в Ивдельлаге НКВД, а до того - в республике немцев Поволжья разветвленной антисоветской повстанческой организации, возглавляемой Деннингом и бывшим председателем совнаркома республики немцев Поволжья А.И. Гекманом. Все это закончилось чрезвычайно печально для обвиняемых, если бы дело не направили на рассмотрение в Москву. «Дальнейшее расследование вел старший следователь Следчасти по особо важным делам МГБ СССР, подполковник Рассыпнинский, который нашел много противоречий между показаниями Денинга и Гекмана. При передопросе Денинг отказался частично от своих прежних показаний и полностью отрицал связь с Гекманом, что подтвердил и Гекман. Решением особого совещания при НКВД СССР высшая мера наказания (расстрел) для Денинга была заменена на 10-летнее содержание в исправительно-трудовом лагере» [37]. Примерно в то же время Рассыпнинский вел дело нацистского коллаборациониста, атамана П.Н. Краснова - и, по оценкам знакомых со следственным делом современных историков, обходился без какого-либо физического давления на подследственного [38, с. 523, 524].
Впрочем, при необходимости Рассыпнинский не гнушался прямой фальсификации показаний подследственных - пусть и обходясь при этом без физического воздействия. Один из обвиняемых по делу Еврейского антифашистского комитета, артист В.Л. Зускин, вспоминал: «Перед окончанием следствия по моему делу, ввиду отсутствия каких-либо серьезных обвинительных материалов против меня, следователь Рассыпнинский принужден был совершить новое преступление: он ознакомил меня со своими материалами, протоколами допросов всех проходящих по “еврейской националистической организации”, с их признательными показаниями о якобы совершенных ими преступлениях, и предложил мне написать собственноручно отзыв, то есть мое личное мнение по этому делу. Я написал и дал суровую оценку антисоветской, подрывной работе, в которой они сознались. Через несколько дней из моих же собственноручных записей следователь Рассыпнинский смонтировал фальсифицированный “протокол моего допроса”. Все мои же обвинительные аргументы он обратил против меня и под сильным нажимом, насильственно заставил меня подписать этот от начала до конца сфабрикованный протокол» [39]. В итоге Зускин был приговорен к расстрелу.
Даже беглое знакомство с биографиями следователей, ведших следствие по делу бывшего директора Департамента госбезопасности МВД Литвы А. Повилайтиса, не оставляет сомнений: при необходимости эти люди без каких-либо затруднений могли «выбить» из подследственного требуемые показания или же сфальсифицировать их. Однако делалось ли это в случае Повилайтиса?
С политической точки зрения показания бывшего директора Департамента госбезопасности, безусловно, носили весьма важный характер. Хотя с присоединением республик Прибалтики к СССР описанная нами в предыдущих работах [2, 10] проблема «прибалтийского плацдарма» и была снята с повестки дня, свидетельство о направленных против СССР контактах литовских и германских спецслужб (а тем более об обсуждении в Берлине возможности передачи Литвы под протекторат Третьего Рейха) по-прежнему истолковывались в Москве как прямое и весьма опасное нарушение советско- германских договоренностей. Предъявление советской стороной соответствующих претензий германскому МИД в ноябре 1940 г. [21, 22] наглядно свидетельствовало о том, что Кремль рассматривал показания А. Повилайтиса как значимую с внешнеполитической точки зрения информацию. Для следователей НКВД это могло означать карт-бланш на применение любых методов для получения требуемой информации.
Мотив для выбивания или фальсификации показаний А. Повилайтиса имелся, а следователи имели соответствующий опыт. Однако иметь опыт и мотив еще не значит фальсифицировать дело. Читая материалы следственного дела Повилайтиса, мы видим, как бывший глава литовской спецслужбы рассказывает все больше и больше, причем рассказывает именно то, что требуется следствию - информацию о контактах с германскими спецслужбами. Разумеется, подобная странная откровенность наводит на мысль о том, что показания не соответствуют действительности, что они выбиты или сфальсифицированы следователем. По осторожному замечанию американского историка А. Сенна, «собственное описание Повилайтисом своей миссии, данное советским следователям, является не совсем надежным, поскольку он в ходе длительных допросов показал возрастающее желание удовлетворить своих похитителей» [30, с. 74].
Однако достаточно посмотреть на два других следственных дела, ведшихся в тех же самых стенах теми же самыми сотрудниками НКВД, чтобы усомниться в стремлении следователей получить требуемые признания любым путем. Речь идет о следственных делах двух коллег Повилайтиса - директора управления полиции МВД Эстонии Й. Соомана и директора Департамента политической полиции МВД Латвии Я. Фридрихсонса. Оба этих высокопоставленных полицейских чиновника были арестованы в конце сентября 1940 г. и доставлены на Лубянку. 12 сентября 1940 г. в ходе допроса, проводившегося уже известным нам по делу Повилайтиса следователем - заместителем начальника 3-го отдела ГУГБ Л. Влодзимирским - бывший директор политполиции Латвии признался в том, что в начале 1940 г. его пытались завербовать сотрудники германской военной разведки - Абвера [27, т. 1, л. 48, 49; 40, с. 139, 140]. Полторы недели спустя, 23 сентября 1940 г., аналогичные признания о попытке вербовки Абвером сделал бывший глава эстонской политполиции Сооман; под протоколом допроса стоит подпись помощника начальника Следчасти ГЭУ Е. Либенсона, также знакомого нам по делу Повилайтиса [40, с. 141-145; 41, л. 228, 237-248].
Если предположить, что перед следователями стояло задание любым путем получить показания о связях с германскими спецслужбами, следовало бы ожидать, что Влодзимирский и Либенсон «раскрутят» эти признания, как они делали это в случае с Повилайтисом. Ведь признания в сотрудничестве с германской разведкой глав спецслужб Латвии и Эстонии имели никак не меньшее внешнеполитическое значение, чем аналогичное признание руководителя спецслужбы Литвы.
Однако и в случае Фридрихсонса, и в случае Соомана следователи удовлетворились заявлениями подследственных о том, что попытки вербовок были неудачными для Абвера. В следственных делах Фридрихсонса и Соомана (доступных нам полностью) не зафиксировано ни одной попытки следователя вернуться к этим сюжетам. Не потому ли, что попытки вербовки Фридрихсонса и Соомана, в отличие от Повилайтиса, были действительно неудачными для германской разведки?
Немаловажно для нас также наблюдение латвийского историка А. Траутманиса: «Анализ материалов уголовного дела Яниса Фридрихсонса показывает, что он во многих случаях успешно уклонился от дачи точных сведений и не открыл большую часть секретной информации, имевшейся в его распоряжении. Вместо этого он обширно говорил по общеизвестным делам, фактам, которые в то время можно было отыскать в прессе и других справочных сборниках» [42, с. 100]. Подобная оценка поведения подследственного заставляет усомнится в том, что ведшие дело бывшего директора латвийской политполиции следователи НКВД «выбивали» из него заведомо ложные показания, а ведь это были те же самые люди, что допрашивали и Повилайтиса.
Вернемся к делу Повилайтиса. По справедливому замечанию С.И. Быковой, «важнейшим источником сведений о характере отношений “следователь - обвиняемый” являются сохранившиеся в делах... ходатайства, жалобы и заявления. <...> В прошениях и письмах воссоздается история ареста, условия содержания во время предварительного ареста и произвол следователей» [43]. Любой исследователь сталинской репрессивной политики знаком с десятками таких документов - попытки подследственных сообщить о нарушениях «революционной законности» были нередки. Однако в имеющихся в нашем распоряжении материалах уголовного дела (в том числе в собственноручных показаниях, написанных на неизвестном следователям языке) нет ни одного упоминания Повилайтиса о том, что по отношению к нему применялись пытки.
Косвенным образом о применении пыток может свидетельствовать отказ подследственного от данных им под принуждением показаний - такие случаи также встречаются в следственных делах сталинского периода достаточно часто [44, с. 136-138]. В известных нам материалах следственного дела Повилайтиса подобные свидетельства отсутствуют. Также не существует каких-либо независимых свидетельств (например, воспоминаний сокамерников) о применении следователями пыток по отношению к Повилайтису.
О пытках может свидетельствовать существенное изменение подчерка подследственного. Однако сравнение почерка Повилайтиса в собственноручных показаниях конца сентября 1940 и 4 февраля 1941 г. с почерком письма жене в июне 1940 г. [11, л. 109; 12, с. 100] не дает возможности говорить о каких-либо кардинальных изменениях, могущих свидетельствовать о пытках. Таким образом, на данный момент достоверные свидетельства о применении следователями пыток в отношении А. Повилайтиса отсутствуют - также, впрочем, как и свидетельства сфальсифицированного характера данных им показаний.
По наблюдению историков, следователями НКВД применялись два способа фальсификации показаний подследственных. В первом случае следователь сам писал вымышленные показания, основываясь на доносах и агентурных данных, а потом заставлял подследственного поставить под этим фальсификатом свою подпись [44, с. 130; 45, с. 41]. Подобные заведомо сфальсифицированные показания легко узнаваемы: они носят расплывчатый характер, признание вины обвиняемого делается без ссылок на конкретные факты и обстоятельства, зато вместо этого наличествуют многословные рассуждения об «антисоветском» характере действий подследственного Наглядным примером подобного рода «показаний» является протокол допроса бывшего главнокомандующего эстонской армии генерала И. Лайдонера от 17 марта 1952 г. [23, л. 170-172]. Стоит отметить, что данные в 1940-1941 гг. показания Лайдонера оцениваются историками как достоверные [46, с. 220].. Как отмечает С.В. Журавлев, подобные целиком «состряпанные» протоколы допросов сравнительно легко вычислить. «Во-первых, в силу явной абсурдности и противоречивости содержащихся в них данных, во-вторых, поскольку при составлении “липы” следователи не особенно заботились о правдоподобии вымысла, в-третьих, на основании фактов, имен или деталей, которые есть возможность перепроверить с помощью других источников» [3, с. 186]. То, что показания А. Повилайтиса не являются подобным грубым фальсификатом, совершенно очевидно - ведь многие весьма точно изложенные детали просто не могли быть известны московским следователям [1, с. 57].
Второй использовавшийся в органах НКВД способ фальсификации следственных показаний представлял собой своеобразное «коллективное творчество» подследственного и следователя. Пример подобного коллективного творчества уже приводился нами выше: следователь А.Ф. Рассыпнинский, ознакомив подследственного В.Л. Зускина с протоколами допросов его признавшихся «подельников», попросил написать комментарии к этим показаниям. После того как эти комментарии были написаны, следователь на их основе подготовил сфальсифицированные «показания» [39]. С подобными документами историку работать труднее, однако сфальсифицированные элементы также могут быть выявлены. Еще раз процитируем С.В. Журавлева: «Такого рода вынужденное “коллективное творчество” лучше всего выдают логические нестыковки и неправдоподобные детали в отношении обстоятельств вербовки, полученного задания, связных и переданных им материалов, других участников шпионской группы и др.» [3, с. 187].
Однако в зафиксированных в протоколах допросов показаниях А. Повилайтиса подобных нестыковок не наблюдается. Более того, мы располагаем обширными собственноручными показаниями подследственного на литовском языке. При их сравнении с протоколами допросов в последних не обнаруживается каких-либо принципиально важных признаний, которые имело бы смысл фальсифицировать следователю. Развернутые признания о сотрудничестве с нацистскими спецслужбами и визите А. Повилайтиса в Берлин (а это единственные признания, имевшие актуальный политический смысл) сначала появляются в собственноручных показаниях и лишь потом фиксируются следователями в протоколах допросов.
Но, быть может, фальсификация показаний проводилась не на уровне протоколов допросов, а на уровне собственноручных показаний? Рассмотрим эту возможность.
Как и в случае с протоколами допросов, существуют две возможности фальсификации собственноручных показаний. Первый - наиболее простой, когда собственноручные показания пишутся сломленным арестантом под диктовку следователя. Подобный метод фальсификации, безусловно, практиковался в НКВД, однако в интересующем нас случае это практически невозможно. Дело в том, что свои собственноручные показания Повилайтис писал на литовском языке, в знании которого невозможно заподозрить ни одного из допрашивавших его следователей НКВД. Однако для того, чтобы следователь имел возможность проверить правильность изложения диктуемых им «показаний», Повилайтис должен был бы писать диктуемый ему текст исключительно по-русски (русским языком бывший шеф литовской политической полиции, разумеется, владел). К тому же остается непонятным, откуда следователю было известно столько специфической информации о деятельности литовских, германских, британских и французских спецслужб на территории Литвы.
Разумеется, возможен другой способ подготовки сфальсифицированных собственноручных показаний - путем уже упоминавшегося «коллективного творчества». Историкам известны случаи, когда подследственный писал свои показания самостоятельно, следователь НКВД вносил в них «нужные» дополнения, после чего подследственный подготавливал чистовую версию показаний [47, с. 146]. Однако в интересующем нас случае реализация подобного сценария предельно маловероятна, так как требует многократного (и абсолютно бессмысленного ввиду владения Повилайтиса русским языком) перевода текстов собственноручных показаний с литовского на русский и обратно.