«САМЫМ ДИКИМ ИЗ ЛЮДЕЙ БЫЛ ЦАРЬ»: ПЕТР I ГЛАЗАМИ МОНТЕСКЬЕ
Е.Н. Васильева
Аннотация
монтескье петр реформаторский царь
В статье рассматриваются особенности восприятия личности и реформаторской деятельности царя Петра I у Ш.-Л. Монтескье. Петровская тема раскрывается на материале не только магистральных сочинений писателя (роман «Персидские письма» и трактат «О духе законов»), но и вспомогательных текстов (сборники мыслей и наблюдений). В частности проанализированы происхождение сведений о Петре I и их интерпретация. Особое внимание уделяется устным источникам -- свидетельствам очевидцев, которые способствовали формированию специфически негативного образа русского царя. В статье продемонстрировано, что Монтескье опирается на существующую европейскую традицию первой половины XVIII в., но значительно переосмысляет ее, ставя под сомнение широко распространенный взгляд на Петра I как на гениального правителя.
Ключевые слова: Петр I, Монтескье, образ, варвар.
Annotation
E. N. Vasilyeva
«THE MOST BARBAROUS OF ALL THE PEOPLE WAS THE TSAR»: PETER THE GREAT THROUGH THE EYES OF MONTESQUIEU
The paper deals with the specific perception of the tsar Peter the Greats personality and reforms by Montesquieu. The Petrovian topic is examined through the main writings of the French philosopher (the novel “Persian Letters” and the treatise “The Spirit of Laws”), but also through several secondary texts (the notebooks). The paper seeks to explore the sources of knowledge on Peter the Great and their interpretation. Particular attention is given to the oral sources -- the accounts of eyewitnesses which contributed to form a specific negative image of the Russian tsar. It was demonstrated that Montesquieu's conception of Peter the Great is based on the European tradition of the first half of the XVIIIth-century, but it is largely reinterpreted by the writer who contests the common representations of the tsar like a genius sovereign.
Keywords: Peter the Great, Montesquieu, image, barbarian.
Основная часть
«До сих пор лишь у людей, исключительно привязанных к географии или всеобщей истории, могло возникнуть намерение узнать Московию; но путешествие, которое его царское величество только что совершил во Францию, и его визит в Париж пробудили всеобщее любопытство» (курсив мой. -- Е. В.) [13]. Это и подобные ему высказывания, которые нередко встречаются на страницах описаний путешествий в Россию первой половины XVIII в., емко резюмируют ту атмосферу, которая была вызвана в Европе вторым заграничным путешествием Петра I, продолжавшимся с января 1716 по октябрь 1717 г., и прежде всего его пребыванием во Франции. Французскому эпизоду действительно было суждено сыграть исключительную роль в истории идей: визит Петра I во Францию, по сути, открыл Россию для французов, положив начало диалогу между двумя странами. После долгого периода абсолютной незаинтересованности и пренебрежения, продолжавшегося несколько столетий, Россия оказывается в эпицентре политического, но также и философского интереса французских просветителей.
Будучи значимым событием международной политической жизни, визит Петра I во Францию и в особенности его пребывание в Париже были подробно освещены франкоязычной прессой, в частности авторитетными изданиями “La Gazette de France” и “La Gazette d'Amsterdam” [9, c. 44]. К слову сказать, именно эти газеты, наряду с более молодой лондонской “The Whitehall Evening Post”, основанной Д. Дефо, составляли основной круг источников политической информации для Ш.-Л. Монтескье. Ряд газетных вырезок из этих изданий, представлявших, по всей видимости, определенный интерес для французского писателя, был им сохранен в сборниках «Pensees» и «Spicilege», предназначенных преимущественно для записи собственных мыслей, а также цитат из произведений других авторов. В числе газетных вырезок довольно многочисленны те, которые имеют отношение к делам российским, однако упоминание о Петре I встречается лишь однажды. В статье, извлеченной из “La Gazette d'Amsterdam” (которую Монтескье, по традиции своих соотечественников, называет “Gazette de Hollande”) от 14 января 1718 г., сообщается об избрании Петра I почетным членом парижской Академии наук. В частности, автор статьи приводит подробности, связанные с отправкой новоизбранному члену экземпляра «Истории Королевской Академии наук», упомянув также благодарственное письмо, содержащее заверения в том, что «через тщательное изыскание всего, что его величество сможет обнаружить нового и любопытного в своих владениях, он попытается... заслужить имя достойного члена этой прославленной академии» [11, c. 729].
О том, какое значение придавали в Европе визиту Петра I в Париж, свидетельствует также обильная литературная продукция самой различной жанровой природы -- драматические произведения, памфлеты, мемуары и пр. Это событие послужило серьезным импульсом для формирования интереса к фигуре русского царя как персонажа художественного произведения и, как следствие, способствовало развитию петровской темы во французской литературе. Не будучи собственно историческими документами, эти сочинения тем не менее представляют исторический интерес, т. к. свидетельствуют о специфике восприятия личности и деятельности Петра I его европейскими современниками. Особенность рецепции заключается прежде всего в самой амплитуде реакции, которая колеблется от восторженного одобрения до жесточайшей критики. Как правило, предметом восхищения европейских авторов были выдающиеся качества Петра I как правителя: твердое намерение модернизировать страну, его независимый взгляд на ряд принципиальных вопросов социальной политики (меры, нацеленные на раскрепощение женщин, идея превосходства личной заслуги над происхождением) и религии (толерантность в отношении протестантов). В свою очередь, линия обвинения выстраивается преимущественно на критике царских манер, которые квалифицируются авторами как грубые, дикие, варварские. В числе наиболее распространенных общих мест в изображении Петра I во французской литературе XVIII в. следует отметить упоминания о пугающей внешности, сумасбродном поведении, пристрастии к алкоголю, вольном обращении с женщинами. Любопытно, что подобного рода гривуазные анекдоты о русском царе встречались во французской литературе еще задолго до знаменательного визита в Париж. Достаточно упомянуть анонимную книгу «Воспоминания шевалье Азара», опубликованную впервые в 1703 г.: «никому никогда не доводилось видеть монарха со столь необычайными манерами»; «он походил больше на медведя, чем на человека»; «барышня не могла отвести от него глаз; ему вздумалось, будто он вызывает в ней такой же пыл, что и она в нем... он хотел было обнять ее без всяких церемоний; но она не пожелала этого терпеть и грубо оттолкнула его, отчего он весьма оскорбился. Он бросил ей какое-то грубое слово и захотел получить, силой то, чего добивался лаской»; «ему принесли водки с перцем. это было его обычное питье, он пил ее как обычную воду»; «когда его наконец удалось разбудить, он так разгневался, что готов был всех убить; никто не осмеливался приблизиться к нему, настолько он был разъярен» [8, с. 213-220].
Примечательно обращение Монтескье к петровской теме в контексте романа «Персидские письма» (1721). Учитывая относительную устойчивость представлений о Петре I в интеллектуальном пространстве Европы, очевидно, что образ царя у автора «Персидских писем» не является оригинальным: письмо LI, в котором раскрывается эта тема, почти полностью скроено из более или менее точно воспроизведенных выдержек, взятых из популярных в свое время сочинений о России, преимущественно из описаний путешествий. К примеру, автор письма, посланник Персии в Московии Наргум, пишет Узбеку о Петре I: «Он абсолютный властелин над жизнью и имуществом своих подданных.» [2, с.80] Это высказывание дословно совпадает с текстом книги англичанина Джона Перри «Состоянии России при нынешнем царе», пользовавшейся особым вниманием Монтескье: «Корона Московии передается по наследству, а власть монарха столь деспотична, что он является абсолютным властелином над жизнью и имуществом своих подданных» (курсив мой. -- Е. В.) [13, с. 8]. Между тем, эти слова не принадлежат самому Перри. Оригинал сочинения был издан в Лондоне в 1716 г. под названием «The State of Russia under the present Czar», однако уже в 1717 г. вышло в свет сразу несколько изданий на французском языке. В частности, Монтескье пользовался парижским изданием, в котором собственно перевод сочинения Перри был дополнен исторической частью от издателя, основанной на различных свидетельствах «лучших историков». К такому более раннему источнику восходит и высказывание об абсолютной власти русских монархов. Возможно, источником послужило «Описание трех посольств графа Карлейля», автор которого еще в 1669 г. писал: «Правление в Московии не только монархическое, но также и деспотическое, или тираническое, потому что цари являются не только монархами, но и господами и полными властелинами над жизнью и имуществом своих подданных» (курсив мой. -- Е. В.) [10, c. 344].
В том же письме LI Наргум касается принципиального вопроса о реформаторской деятельности Петра I и ее восприятии его подданными: «Но царствующий ныне государь решил все переменить. У него вышла большая распря с ними по поводу бород...» [2, с. 81] Монтескье не останавливается подробно на этом сюжете, лишь вскользь упомянув о негодовании, с которым была встречена инициатива царя по борьбе со старообрядческой традицией ношения бороды. Между тем, эта частная тема борьбы с бородами впоследствии настойчиво проникает в различные тексты Монтескье, прежде всего на страницы трактата «О духе законов» (1748). Например, писатель намекает на нее в кн. XI гл. 2 «Различные значения, придаваемые слову “свобода”»: «Некий народ долгое время принимал за свободу обычай носить длинную бороду», уточняя в примечании: «Московиты не могли смириться с тем, что царь Петр их стриг» [3, с. 136].
Но, пожалуй, наиболее симптоматично появление этой темы в контексте кн. XIX гл. 14. В этой главе, носящей название «Каковы естественные средства изменения нравов и обычаев народа», Монтескье излагает свою идею о принципах справедливого управления. В частности говорит о том, что если монарх намерен произвести серьезные перемены в жизни своего народа, он «должен преобразовать посредством законов то, что установлено законами, и изменять посредством обычаев то, что установлено обычаями» [3, с. 265]. С точки зрения автора «Духа законов», менять существующие нравы и обычаи народа на новые путем внедрения закона недопустимо, поскольку речь идет о категориях разного порядка. Необходимо, чтобы нравы и обычаи, будучи естественным проявлением духа народа, эволюционировали естественным путем. Между тем, Монтескье пишет: «Закон, обязывавший московитов брить бороду и укорачивать платье, и насилие Петра I, приказывавшего обрезать до колен длинные одежды каждого, кто входил в город, были порождением тирании» [3, с. 265].
В глазах французского писателя сам факт того, что Петр I намеревался изменить старинные обычаи русского народа (обычай носить длинную бороду и длинные одежды) и приблизить их к европейским, являл собой положительную инициативу. Однако царь стремился к тому, чтобы его замысел был осуществлен сиюминутно, для чего прибегнул к наиболее эффективному, но вместе с тем и наиболее радикальному способу -- закону, обязывающему его подданных следовать новой моде. Именно в этом, по мысли Монтескье, и состояла его главная ошибка, поскольку была выбрана неверная политическая тактика. Вместо того, чтобы действовать мягкостью, посредством примера, Петр I использовал тиранические меры по отношению к своему народу и тем самым проявил себя плохим законодателем. Для Монтескье подобная линия поведения является существенным аргументом в пользу идеи о деспотическом характере власти в России. Очевидно, что многократное возвращение Монтескье к тому эпизоду русской истории, который связан с петровским «законом о бороде», неслучайно и что вообще интерес к фигуре Петра I проистекает не из простого «любопытства», которым отмечена французская литература первой половины XVIII в., а из серьезного раздумья над проблемой законодателя, которая имеет принципиальное значение в системе идей Монтескье.
Притом что «Персидские письма» и «Дух законов» содержат, безусловно, основной материал, из которого формируется образ не только Петра I, но и России в целом, специфика этих книг состоит именно в том, что они представляют собой законченные, хорошо продуманные сочинения, предназначенные для широкого распространения. На фоне «отшлифованных» высказываний, содержащихся в главных сочинениях Монтескье, выделяются мысли, заключенные в сборниках “Pensees” и “Spicilege” -- своего рода интеллектуальной лаборатории писателя. По определению К. Дорнье, эти книги образуют некий авантекст -- комплекс идей, предназначенных для дальнейшего употребления в ином дискурсивном пространстве [7, с. 304]. Эти спонтанные идеи, не подвергшиеся авторской самоцензуре или какому-либо переосмыслению, способны существенно дополнить образ русского царя, обнажив в нем новые грани.
В частности, “Pensees” и “Spicilege” содержат записи устных сообщений иностранных собеседников Монтескье. Эти записи относятся преимущественно к 1728 г., т. е. к периоду, когда писатель находился в начале своего трехлетнего путешествия по Европе. Европейский grand tour, в ходе которого Монтескье посетил Австрию, Венгрию, Италию, Германию, Голландию и, наконец, Англию, продолжался с апреля 1728 по май 1731 г. Первым и одним из важнейших направлений этого путешествия была Вена. Этот город -- своего рода перекресток дипломатического мира в эпоху Просвещения -- являл собой в высшей степени идеальное место встреч для занимающих известное положение иностранцев. Монтескье прибыл в Вену в сопровождении своего друга лорда Вальдеграва, только что назначенного послом английского короля в Вене, и благодаря этому обстоятельству легко был принят в венское дипломатическое общество. Именно здесь ему случилось завязать связи с несколькими иностранцами, которые и сообщили ему некоторые сведения о личности и политической деятельности Петра I. В отличие от многих других «мыслей», эти сведения напрямую не были использованы писателем впоследствии при работе над соответствующими главами «Духа законов», но они определенно способствовали формированию специфического образа русского царя, подтверждая некоторые «предустановленные» идеи Монтескье, сложившиеся на основании прочитанных им книг.
Среди венских собеседников Монтескье стоит упомянуть датчанина Эверта (Эдуарда) Дейхмана. В 1725 г. Дейхман был назначен командующим флотом Священной Римской империи и проявил достаточную энергию, предприняв ряд инициатив по реформированию флота и его стратегическому развитию. Согласно записи в “Spicilege” сделанной Монтескье со слов адмирала, прежде чем принять командование императорским флотом, Дейхман намеревался поступить на русскую службу. Случай предоставился в Варшаве, где Дейхман мог лично видеть Петра I, однако встреча произвела на датчанина крайне негативное впечатление, видимо, послужившее причиной его отказа от своего намерения. Сведения, почерпнутые Монтескье из бесед с датским адмиралом, касаются преимущественно нравов Петра I, который изображен как человек «склонный к пьянству», «страшный во хмелю» и «совершенный безбожник» [11, с. 830]. В частности, Дейхман сообщал следующие подробности: «...он запер в закрытом помещении десяток мужчин, которых нарек кардиналами, напоил их водкой, заставляя отпивать с ложки как будто для причащения. Затем заставил их пройти процессией, чтобы избрать Папу. <...> Чтобы высмеять греческую религию, он заставил нарядить шута патриархом и усадил рядом с собой за стол» [11, с. 830].