Монтескье лишь фиксирует анекдот, не вынося никаких оценок событиям, которым, по всей вероятности, ни он сам, ни его собеседник не были в состоянии найти какого-нибудь более или менее подобающего объяснения. Между тем, сцены, свидетелем которых был Дейхман, являются не чем иным, как шутовской затей Петра I, известной как «Всешутейший, всепьянейший и сумасброднейший собор». Как многократно отмечалось исследователями этого явления, Собор, где главные роли были распределены между первыми сановниками государства, политическими единомышленниками царя, был своего рода пародийным социальным институтом, структура и церемониал которого были разработаны самим Петром I как жестокая карикатура на структуру и церемониал церкви, прежде всего православной. Традиционно расцениваемые как увеселительное действо, Соборы в известном смысле продолжают, хотя, как отмечает Л. А. Трахтенберг, и в несколько маргинальном ключе, европейскую традицию карнавальной культуры, уходящую корнями в Средние века [4, с. 89-90]. Вместе с тем они выходят далеко за рамки сугубо шутовского действа, являя собой свидетельство революционного характера преобразовательной деятельности Петра I в области религии, которая в конечном счете была нацелена на отделение церкви от государства. Именно потому, что истинный смысл петровской затеи в том виде, в каком она была изображена Дейхманом, не был понятен Монтескье, писатель не дал дальнейшего развития этому сюжету. Вместе с тем рассказ датчанина дополнял портрет Петра I новыми непривлекательными чертами.
Представляется, что из числа венских информаторов наибольшее воздействие на Монтескье оказал португалец Жуан Гомеш да Силва, граф де Тарука. На момент встречи в Вене граф исполнял функции полномочного министра Португалии, зарекомендовав себя как влиятельный политик, в частности за счет значительного вклада в работу мирного конгресса в Утрехте, призванного положить конец Войне за испанское наследство подписанием Утрехтского мирного договора в 1713 г. Как отмечает И. Клюни, обширная переписка графа, в которой нашли отражение его колоссальный опыт дипломатической работы и глубокое знание политических интриг крупнейших дворов центральной и северной Европы, содержит исчерпывающие сведения для изучения внешней политики этих стран в первой половине XVIII в. [5, с. 427]. Монтескье, очевидно, полностью разделяет общее мнение о своем собеседнике и выказывает ему абсолютное доверие. В своих путевых заметках, впервые опубликованных лишь в XIX в. под названием «Путешествия», Монтескье скажет о нем: «...человек очень уважаемый, в том числе и самим императором [Карлом VI], которому он оказал не одну услугу, когда тот был еще Карлом III в Португалии, человек приветливый, обходительный, любезный, рассудительный, к тому же очень умен» [12, с. 13].
Неудивительно, что Монтескье с особым вниманием отнесся к сообщению графа де Тарука о Петре I, зафиксированному им с мельчайшими подробностями. Рассказ графа, очевидно, произвел на Монтескье сильнейшее впечатление, которое нашло выражение в словах: «Самым диким из людей был царь. Во время своего второго голландского путешествия он был еще дичее» [11, с. 828]. Петр I находился в Голландии в то самое время, когда граф завершал там свою очередную дипломатическую миссию. По свидетельству графа, во время своего голландского путешествия царь демонстрировал поведение, недостойное монаршей особы: разъезжал без сопровождения в повозке, которая от быстрой езды на глазах очевидцев опрокинулась в канал, раздавал пощечины всякому, кто осмеливался подойти слишком близко, и пр. Между тем, рассказ графа содержит не только свидетельства голландских происшествий, но и множество других событий, не имеющих отношения к голландскому периоду и вообще не относящихся к разряду личных свидетельств. Многие из описываемых событий произошли через много лет после возвращения Петра I из заграничного путешествия и, кроме того, носят очень личный, даже интимный характер:
Он [граф де Тарука] говорил также, что. он [Петр I] был отравлен царицей. Обнаружилась ее связь с одним французом, а после смерти сына, которого он назначил своим преемником, он решил умертвить ее и жениться на наследнице греческой династии, которая живет в Московии и якобы имеет какие-то права на Константинопольскую империю, чтобы однажды ими воспользоваться; -- что императрица, опасаясь этого, сказалась беременной, чтобы остановить его; -- что в этот период царю вдруг разохотилось ее. [ср. в тексте: « le Czar un jour se trouva en gout de b. pour elle »], так что он сказал ей: «Нужно признать, ты пленяешь меня, я вздумал было отделаться от тебя, но более не осмеливаюсь»; что она приняла это к сведению и что она и Меншиков сделали свое дело. [11, с. 828-829]
Сбивчивый, фрагментарный рассказ графа на первый взгляд представляет собой мозаику невероятных фактов, на фоне которых отчетливо просматриваются контуры отталкивающего портрета царя: человек, не знающий меры, одинаково страшный как в страсти, так и в ненависти, способный к крайним проявлениям любви, которые таят в себе опасность молниеносно и беспричинно обернуться безжалостным преследованием, -- и сами чувства его, и образ действий чрезмерны, гипертрофированны, безрассудны. Это в равной мере касается всех сфер его жизни и деятельности: семьи, дружбы, политики.
Между тем, все упомянутые факты так или иначе соотносятся с реальными фактами биографии Петра I. Действительно, отравление -- одна из версий кончины царя в 1725 г. Согласно этой версии, к отравлению были причастны приближенные царя, в первую очередь, Екатерина I и князь Меншиков. Далее граф упоминает о связи царицы с неким французом -- вероятно, речь идет о камергере Екатерины I, немце (а не французе) Виллиме Монсе, пользовавшемся милостью царицы и казненном в 1724 г. Смерть сына, о которой говорится далее, была другой большой трагедией Петра I. Известно, что царь возлагал большие надежды на маленького Петра Петровича, видя именно его продолжателем своего дела, однако в 1719 г. трехлетний царевич умер, оставив российский престол без наследника. Известно также, что после его смерти вопрос о наследнике стал одной из основных забот царя -- именно в этих обстоятельствах появляется княжна Мария Кантемир, сестра знаменитого поэта, русского посла в Лондоне, затем в Париже Антиоха Кантемира. Связь Петра I с княжной Кантемир была довольно прочной, и у Екатерины I были основания для тревог в случае, если бы ребенок родился. Что касается сведений о претензиях на «Константинопольскую империю», они также имеют под собой основание, хотя и не подтвержденное, согласно которому мать Марии Кантемир, Кассандра Кантакузен, вела свое происхождение от византийских императоров.
Граф де Тарука, которому Монтескье приписывает сообщение об этих событиях, казалось бы, демонстрирует глубокую осведомленность в отношении частной жизни русского царя. Однако стоит признать, что по объективным причинам он не мог быть свидетелем этих событий, которые, таким образом, восходят к иному источнику. Представляется, что происхождение этого рассказа может быть связано с таким явлением, как исторический анекдот. Жанр исторического анекдота был весьма популярен в XVIII в. в Европе, а затем и в России. Примечательно при этом, что как в Европе, так и в России, одним из наиболее популярных персонажей исторических анекдотов был русский царь Петр I. Повышенный интерес к царю как персонажу исторического анекдота свидетельствует одновременно о признании его исключительной роли в историческом процессе и о необходимости осмысления, поиска источников и мотивов его поступков, этой «чрезмерности», которая лежит в основе всех его действий. В свою очередь, в силу своей популярности анекдоты сыграли существенную роль в создании образа Петра I как в русской, так и европейской мысли [1, с. 19].
Как отмечает С. А. Мезин, применительно к XVIII в. исторический анекдот следует рассматривать в узком значении, как разновидность исторического повествования, при этом не отождествляя его напрямую с историей [1, с. 18]. Согласно определениям во французских словарях эпохи Просвещения, этим словом обозначались истории о тайных делах монархов, не предназначенные для обнародования. Например, словарь А. Фюретьера (1727) дает следующее определение:
Термин, которым пользуются некоторые историки, чтобы озаглавить историю о тайной или частной жизни монархов; т. е. воспоминания, которые до сих пор не были напечатаны и не должны были увидеть свет, потому что в них говорится либо слишком свободно либо слишком откровенно о нравах и поведении лиц высшего ранга [6].
В этом смысле история и исторический анекдот имеют разнонаправленный интерес. Если первая повествует прежде всего об историческом человеке и его великих деяниях, во втором акцент смещается на собственно человека в исторической личности, его нравы и поведение. Человек и государственный деятель выступают как две независимые категории. Следуя этой логике, собственно человеческие качества, поведение и образ жизни человека должны оцениваться независимо от его качеств как государственного деятеля. Плохой человек не обязательно является плохим законодателем. Наиболее распространенный взгляд на Петра I в Европе был именно таков: большинство европейских авторов, современников царя, отмечали его дурные манеры, но единогласно признавали его гениальным правителем, превратившим «варварскую» Московию в «цивилизованную» Россию. Многочисленные анекдоты, обнажая грубость нравов Петра I, тем не менее не отменяли величия его заслуг.
Однако позиция Монтескье существенно отличается. В контексте зарождающегося в Европе мифа об искусном монархе, творце новой нации Монтескье очень сдержан в оценке петровских реформ. Дело в том, что Монтескье не допускает разделения на человека и государственного деятеля: эти две ипостаси исторической личности, существующие во взаимодействии, оказывают непосредственное влияние друг на друга. Для Монтескье плохой человек не может быть хорошим государственным деятелем. Характеризуя Петра I как «самого дикого из людей», писатель, по сути, отказывает ему в том, что для большинства европейских просветителей составляло его основную заслугу. Монтескье одним из первых среди мыслителей Просвещения усомнился в Петре I именно как в государственном деятеле, связав его неудачу не с чем иным, как с его человеческими качествами. В глазах Монтескье грубые манеры царя выступают естественным препятствием для правильной и эффективной реализации его программы реформ.
В то время как общепринятая тенденция сводилась к тому, чтобы изображать московитов варварами, а Петра I -- героем, которому принадлежала заслуга в одиночку вырвать их из состояния варварства, приобщив к искусствам и наукам, Монтескье в определенном смысле изображает ситуацию в опрокинутом виде, как бы меняя стороны ролями. Это вовсе не означает, что писатель отрицает «варварское» начало московитов, но, в отличие от своих современников, не обвиняет их в этом, а напротив, объявляет жертвами. Петр I стремился изменить нравы и обычаи своих подданных, сообщив им нравы и обычаи «цивилизованных» народов, но, преследуя в целом благую цель, он использовал те методы, которые были понятны ему самому. Он рос в атмосфере жестокости (династические интриги, кровавые восстания, пытки и смертная казнь), она была для него в самой природе вещей и потому стала его естественным орудием преобразований. Петр I прибегал к жестокости по отношению к своему народу, потому что считал его диким, однако сам был «самым диким из людей». Как могут они не быть варварами, если их наставник -- варвар? Однако именно в этом, по мысли Монтескье, и заключалась роковая ошибка царя, обращавшегося со своими подданными с жестокостью, которой они не заслуживали, и хотевшего преобразовать страну путем насильственного насаждения новых обычаев, в то время как в этом не было необходимости.
Свидетельство графа де Тарука не только не противоречило представлениям Монтескье о Петре I, но напротив, укрепляло будущего автора «Духа законов» в его мнении, во многом способствуя формированию негативного образа Петра-законодателя. Беспощадный портрет царя, восходящий к рассказу графа, завершается ироничными словами Монтескье:
Эти вещи и многие подобные им^ дают весьма дурное представление об этом герое. Он объяснял свою жестокость тем, что его народ создан для того, чтобы к нему так относились, но люди одинаковы везде. Не может быть, чтобы тут были одни скоты, а там -- одни ангелы. Если они не стоят большего, в том вина законодателя [11, с. 829].
Наконец, в сборниках мыслей Монтескье содержится также ряд критических высказываний, в которых подвергается сомнению эффективность преобразований Петра I в области торговли, которая, как известно, была одним из приоритетных направлений политики царя. Полагая, что развитие внутренней и внешней торговли является непременным условием для укрепления страны, Петр I предпринял ряд беспрецедентных мер: по всей стране прорываются каналы, открывающие новые пути сообщения; обосновавшись на балтийском побережье, Петр добивается того, чтобы именно здесь, в Петербурге, находился главный морской порт, занявший место прежнего порта в Архангельске, располагавшегося на Белом море. Тем самым он вершил настоящую революцию во внешней торговле России, развернув само направление торговых путей таким образом, чтобы сократить дистанцию между европейскими и русскими портами.