Материал: Штомпка - Социальные процессы

Рис. 20.1. Крушение (депривация) надежд. Источник: 166; 51 (с разре­шения Принстонского Университета).

сильнее в тех случаях, когда теряет то, что имеет, чем тогда, когда он утрачивает надежду приобрести то, что еще не получил» (166; 50). «Революция отобранных выгод», как можно назвать такую ситуацию, наверное, является еще более распространенной, чем революция пробудившихся надежд» (рис. 20.2).

Третий путь, известный как «прогрессивная депривация», про­анализирован Джеймсом Дэвисом (93) и представлен J-кривой (рис. 20.3). Здесь сочетаются механизмы, действующие в первых двух случаях. Надежды и возможности достижения растут парал­лельно в течение некоторого времени. Период процветания и прогресса в реальных условиях жизни сопровождается распро­странением надежд и ожиданий на будущее. Затем кривые не­ожиданно разделяются, причем надежды продолжают расти, а реальные возможности достижения блокируются или даже пово­рачивают вспять (из-за естественных болезней, войны, экономи­ческого упадка и т.д.). Это приводит ко все более углубляющему ся непереносимому разрыву. «Решающим фактором является смут­ный или явный страх, что почва, обретенная за долгое время, будет быстро утрачена» (93; 8). Произойдет то, что можно назвать «революцией крушения прогресса».

Рис. 20.2. Убывающая депривация. Источник: 166; 47 (с разрешения Прин­стонского Университета).

резкого отступления. Ожидания дальнейшего удовлетворения потребностей, которые все растут, сменяются тревогой и крушением надежд, поскольку ре­альность все больше удаляется от той, которая предполагалась» (93; 6; 94). Из всех теорий революции теория «относительной депривации» порождает наибольшее число специфических, поддающихся проверке гипотез. Гурр (166; 360—367) перечисляет почти 100, подкрепляя их многочисленными иллюстра­циями, статистическими и историческими свидетельствами. Основное обви­нение в адрес этой теории касается отрицания ею структурных переменных. Революции рассматриваются как проявление неконтролируемого процесса крушения надежд и агрессии или когнитивного диссонанса*, при этом игно­рируется макроструктурный контекст, факт неравенства в достатке, власти и статусе между различными группами» (397; 91).

3. Альтернативные концепции сосредоточивают внимание на макроструктурном уровне, отрицая психологические факторы. Согласно так называемым «структурным теориям», революции являются продуктом структурных ограничений и напряженное -тей и характеризуются специфическими отношениями между граж­данами и государством. Утверждается, что причины революции следует искать на социальном уровне, в контексте классовых и

Как объясняет Дэвис, «революции происходят тогда, когда за длительным объ­ективным экономическим и социальным развитием следует короткий период

380

* Когнитивный диссонанс исследован Л. Фестингером и означает расхождение между привычными социальными установками и реальным поведением человека.

(Ред.)

381

высокая i

ценностные ожидания

Коллективистская ценностная ориентация

возможности реализации ценности

низкая

Время

Рис. 20.3. Прогрессирующая депривация. Источник: 166; 53 (с разреше­ния Принстонского Университета).

групповых отношений (национальных и интернациональных), а не в головах граждан, их менталитете или межличностных отно­шениях. Ведущий современный сторонник этого направления Теда Скокпол призывает «принять структурную точку зрения для вы­ражения объективных взаимоотношений и конфликтов между группами и нациями, занимающими различное положение, а не между интересами, взглядами или идеологиями отдельных рево­люционеров» (357; 291). Она цитирует Эрика Хобсбаума: «Неос­поримо важная роль актеров в драме еще не означает, что они являются также драматургами, режиссерами и оформителями сце­ны» (цит. по: 357; 18).

На основании тщательного анализа исторических фактов, срав­нивая французскую, русскую и китайскую революции, Теда Скок-пол приходит к следующим выводам. Во-первых, старый режим переживает политический и экономический кризис. «Испытывая двойное давление со стороны внутренних классовых структур и международного сообщества, автократическое правление и ар­мия распадаются, открывая путь для революционных преобразо­ваний, направляемых выступлениями снизу» (357; 47). Во-вто­рых, кризис режима благоприятствует массовым восстаниям крес-тянства и городских рабочих. Падение старого режима — необхо­димое, но не достаточное условие для революции. «Крестьянские

382

восстания играли важнейшую роль во всех реальных (т. е. успеш­ных) социальных революциях вплоть до наших дней» (357; 112— 113). В-третьих, обязательными для победы революции являются устранение существовавшей прежде консолидации, реорганиза­ция и реинтеграция государства и правительства новой полити­ческой элитой, приходящей к власти после успешного свержения прежнего режима. «Революции доводились до полного конца лишь в тех случаях, когда новые государственные организации — ад­министрации и армии, координируемые исполнителями, кото­рые правили во имя революционных символов, — сформирова­лись в конфликтных условиях революционных ситуаций» (357; 163). Для теории Скокпол характерно акцентирование полити­ческих и международных факторов. Она предсказывает: «В буду­щих революциях, как и в прошлом, сфера государства станет скорее всего центральной» (357; 293).

Структурную теорию упрекают в односторонности, в прене­брежении к психологическим и мотивационным аспектам. «Скок­пол забывает, что люди являются средним звеном между струк­турными условиями и социальным результатом. Причем струк­турные условия просто накладывают определенные ограничения на человеческие действия или определяют некоторый диапазон возможностей» (189; 115). Анализируя структурные теории, кри­тики приходят к выводу, сделанному нами ранее: надо стремить­ся к синтетической, многомерной позиции. «Скокпол рассматри­вает структурный и свободный анализ как взаимно исключаю­щие противоположности, а не два необходимых элемента целост­ного социологического объяснения» (189; 1154).

4. Взгляды сторонников политических теорий еще более огра­ничены. Они рассматривают революцию лишь как политический феномен, возникающий из процессов, происходящих исклю­чительно в политической сфере, как результат «нарушения баланса власти и борьбы соперников за управление государст­вом» (30; 49). Так, по мнению Чарльза Тилли (399), револю­ции — это не экстраординарные, исключительные, отклоняю­щиеся явления, а скорее, — если перефразировать известные слова Клаузевица — «продолжение политики другими средст­вами», т. е. разновидность нормального политического про­цесса, в котором различные группы стремятся реализовать свои цели путем завоевания власти. Революции представляют со­бой крайние формы соперничества за политический контроль (отсюда «соревновательная модель революции») и происходят только тогда, когда противоборствующие стороны способны мо-

383

билизовать значительные ресурсы, необходимые для завоевания власти у старого режима (157; 193).

Более широкий контекст, в который должны быть концепту­ально помещены революции, характеризуется понятием «модель политической организации». Это ряд взаимосвязанных компо­нентов, куда, среди прочих, входят «правительство — организа­ция, которая контролирует основные, сконцентрированные в ее руках средства подавления населения; и соперник — любая группа, которая в течение определенного периода времени стремится получить ресурсы для влияния на правительство. Соперники вклю­чают оппонентов и членов политической организации. Членом является любой соперник, который имеет обычные, не требую­щие больших затрат доступы к ресурсам, контролируемым пра­вительством; оппоненты — это все другие соперники» (399; 52). Нет нужды говорить, что именно среди оппонентов происходит революционная мобилизация — предпосылка коллективного дей­ствия к достижению общих целей.

Революция есть особая форма коллективного действия, ха­рактеризующаяся некоторыми предварительными условиями («ре­волюционная ситуация») и особыми результатами («результаты революции»). Другими словами, это «умножение политических организаций».

Революционная ситуация складывается тогда, когда правитель­ство, находившееся ранее под контролем одной, суверенной по­литической организации, становится объектом эффективных, со­ревновательных, взаимно исключающих притязаний двух или более различных политических организаций. Она заканчивается, когда единая суверенная политическая организация получает право кон­троля над правительством» (399; 191). Здесь население приходит в конфронтацию по меньшей мере с двумя центрами власти с несовместимыми требованиями: прежнее правительство и сопер­ничающее правительство.

Существует четыре разновидности этой ситуации. 1. Одна су­веренная политическая организация пытается подчинить другую суверенную политическую организацию. 2. Подчиненная поли­тическая организация (например, государство под управлением федерального правительства или колония, подчиненная иностран­ной власти) приобретает суверенитет. 3. Оппоненты мобилизу­ются и приобретают контроль над фрагментами правительствен­ного аппарата. 4. Политическая организация распадается на два или более блоков, каждый из которых приобретает частичный контроль над правительством (399; 191—192). Революция проры­вается, когда достаточное количество граждан переносит свои сим-

384

патии и приверженность на альтернативный властный центр. Ре­волюция побеждает, когда происходит смена власти и одни ее носители заменяются другими.

Относительно причин революции выдвигается несколько ги­потез, которые можно разделить на две группы: причины рево­люционной ситуации и причины результата революции. Револю­ционная ситуация возникает тогда, когда:

1) появляются достаточно заметные противники, оппоненты (политическая оппозиция, диссиденты), которые выступают с притязаниями на контроль над правительством (возникает рево­люционное лидерство и формируется новая идеология). На этой стадии особенно важную роль играют харизматические лидеры и интеллектуалы;

2) они приобретают поддержку на словах и (в первую очередь) на деле (массы мобилизуются). Это случается либо тогда, когда правительство оказывается не способным выполнить требования населения, либо когда оно усиливает собственные требования к нему. «Увеличение налогов — наиболее яркий пример, но воен­ная повинность, изъятие земель, урожаев, сельскохозяйственных животных и наложение оброков — все это сыграло историческую роль в создании оппозиции» (399; 205);

3) правительство не может или не хочет подавить противни­ков (носители власти теряют управление инструментами наси­лия). Типичный случай — вовлечение во внешние войны, еще _один _ международное давление, принуждающее избегать край­них форм насилия по отношению к оппонентам, даже если эти инструменты доступны.

Степень передачи власти, т. е. суть революционного результа­та зависит от:

1) размера и жесткости конфликта между носителями власти и оппонентами. Когда раскол между ними приобретает форму простой, взаимоисключающей альтернативы, он требует недву­смысленной приверженности населения одной стороне и пре­пятствует контактам прежних держателей власти с постреволю­ционным правительством. Таким образом, происходит полная передача;

2) диапазона коалиций между членами политической организа­ции и оппонентами до и во время революции. Чем их меньше, тем более полной является послереволюционная передача власти. Но с другой стороны, если их нет совсем, то революция может потер­петь неудачу, и тогда передачи власти вовсе не произойдет;

385

25-154

3) контроля над силовыми структурами со стороны оппонен­тов. «Если правительство сохраняет полный контроль над воору­женными силами, то скорее всего в результате революционной ситуации передачи власти не произойдет» (399; 214). Для того чтобы победить, революционеры должны получить доступ к сред­ствам принуждения: оружию и поддержке некоторой части поли­ции и армии. Вот почему лояльность армии часто является реша­ющим фактором в большинстве революций, и вообще большин­ство революций побеждают тогда, когда армия переходит на сто­рону противников.

Тилли предлагает типичную, «идеальную революционную пос­ледовательность», состоящую из семи стадий. 1. Постепенное возникновение оппонентов и оформление их притязаний на власть. 2. Мобилизация тех, кто одобряет и поддерживает эти притязания. 3. Попытки правительства провести насильственную, репрессивную демобилизацию терпят провал. 4. Противники и их коалиции успешно устанавливают частичный контроль над не­которыми подструктурами правительства (регионами, подразде­лениями, частями персонала). 5. Они борются за расширение этого контроля. 6. Противники побеждают, терпят поражение или входят в правящую коалицию с прежними власть предер­жащими. 7. Восстанавливается единый, суверенный, правитель­ственный контроль (399; 216—217). Лишь на этой стадии могут происходить дальнейшие структурные трансформации обще­ства (экономические, культурные, правовые, моральные), и если они происходят, мы можем говорить о «великих» рево­люциях.

Одной из слабых сторон теории, выдвинутой Тилли, является ее недостаточная специфичность. Стэн Тейлор указывает на то, что автор не объясняет, «почему одни группы принимаются по­литической организацией, а другие отвергаются» (397; 146), по­чему в одних случаях армия остается лояльной, а в других пере­ходит на сторону революционеров, предопределяя тем самым исход дела. К сожалению, упомянутые недостатки присущи не только теории Тилли, но и остальным теориям революции, а также боль­шинству других социологических теорий.

Чего мы не знаем о революциях

Как бы то ни было, различные теории революции вносят важ­ный вклад в наше понимание этого наиболее сложного макроис-

386

торического феномена, расширяют область ограниченного, «спе­цифического невежества» (287; 363, 471). В заключение этой гла­вы я предлагаю обсудить пять загадок, или парадоксов, которые должны быть решены будущими теоретиками в этой области.

1. Первая касается возникновения революции. Различные тео­рии дают нам понимание многочисленных факторов и сил, ос­новных и побочных детерминант, необходимых и достаточных условий, облегчающих и затрудняющих обстоятельств и ситуа­ций, от которых зависит результат. Одни факторы (силы) отно­сятся к человеческому поведению, мотивациям, намерениям, эмоциям и идеям; другие — к социальному и культурному кон­тексту; третьи — к экономическим интересам и политическим возможностям. Ясно, что революции происходят лишь тогда, когда все эти факторы (или их часть) появляются в определенном уни­кальном соотношении. Что представляет собой та взрывчатая смесь, то специфическое сочетание, тот синдром, который дол­жен появиться в данное время и в данном месте, чтобы произо­шла революция? Этого мы не знаем.

2. Вторая загадка касается революционной мобилизации. По­чему массы людей вдруг преодолевают барьер апатии, пассивнос­ти, инерции, подчинения и решают сражаться за свои интересы и идеалы? Чем объяснить взрыв обязательств, участия, активнос­ти и неповиновения, которые наблюдаются при возникновении революций? Может быть, были преодолены некоторые пороги непереносимого крушения надежд, что привело к спонтанным действиям? Как определить эти пороги, ведь в одни времена люди способны терпеть гораздо большее давление и лишения, чем в другие? Этого мы тоже не знаем.

3. Еще одна загадка связана с революционным наследием. Что налагают предыдущие революции (успешные или неудачные) на последующие? Являются ли революции отдельными эпизодами со своей собственной, всякий раз заново возникающей уникаль­ной причинностью? А может быть, они подчиняются циклам, формируя широкомасштабную историческую последовательность, в которой предыдущие революционные попытки, победы или поражения оказывают сильное влияние на более поздние попыт­ки? Где может находиться общая причинность, лежащая в основе ряда революционных прорывов? И этого мы также не знаем.

4. Четвертая загадка касается результатов революции. Рево­люции, особенно успешные, создают героические мифы; их до-

387

25*

стижения преувеличиваются, а потери игнорируются. Но потом эйфория проходит, становятся очевидными побочные негатив­ные последствия, «эффекты бумеранга», человеческие жертвы. Очень скоро, например, рухнул миф о русской революции, кото­рая принесла нищету, угнетение, варварство, смерть. Крах ком­мунизма в конце XX в. окончательно доказал, что цель, пресле­довавшаяся этой революцией, с самого начала была ошибочной. Благодаря недавней «ревизионистской» историографии (377; 353), распался героический миф о Великой французской революции, иронически названной «такой славной, но такой варварской» («Ньюсуик», № 3, апрель 1989, с. 45). Почему результат револю­ций иногда так сильно отличается от того, о чем мечтали револю­ционеры? Почему они «в конце концов превращают в прах идеа­лы, которые вызвали их к жизни?» (212; 86). Неизбежна ли эта логика? И опять нам это не известно.

5. Последняя загадка связана с предсказуемостью революций. Большинство исследователей сходятся во мнении, что ни одну из известных революций нельзя было предсказать. Как отмечает Крэйн Бринтон, «настоящая революция всегда неожиданна» (160; 66). Ришард Капучински размышляет над иранской революцией: «Планировался путч или дворцовый переворот, но не революция. Ее взрыв, момент взрыва, застал врасплох всех, даже тех, кто желал ее. Все были ошеломлены спонтанностью ее неожиданно­го появления и тем, как она уничтожала все на своем пути» (212; 86). В конце 80-х годов исследователи революции должны были признать еще одну неудачу в предсказаниях. По словам Жана Киркпатрика, «коллапс коммунизма был фантастическим сюр­призом... В современной истории не было большей неожидан­ности, чем скорость и всеобщность, с которой пали коммунисти­ческие режимы в Восточной Европе и в самом социалистическом отечестве — Советском Союзе» (217; 7). Почему так случилось? Вероятно, здесь сказывается ограниченность эпистемологичес-ких (теоретико-познавательных) возможностей: сложность исто­рических событий подобного масштаба, отсутствие информации, надежных математических моделей и т.д. «Нет особых оснований полагать, будто сегодня кто-либо обладает знаниями, достаточ­ными для того, чтобы применить формальные методы диагнос­тики к современному обществу и определить, произойдет рево­люция в ближайшее время или нет» (60; 250).

«Изучение революций во многом подобно изучению земле­трясений. Когда они происходят, ученые стараются извлечь смысл из множества собранных данных и построить теории для того,

388

чтобы предсказать следующее. Постепенно мы начинаем лучше понимать их, но каждое новое землетрясение вновь удивляет нас. Так же и наше знание революций, как и знание землетрясений, все еще ограничено. Мы можем детально проанализировать их, перечислить некоторые благоприятные для них условия, но по­нять, что в точности они собой представляют, нам еще только предстоит» (157; 205).

Однако правомерно предположить существование и более фундаментальных онтологических причин. Наверное, в этой об­ласти прогнозы не просто трудны, а невозможны в принципе. Во-первых, революционные события зависят от действий мно­жества индивидов. Это итог совокупности миллиардов индиви­дуальных решений, каждое из которых принимается конкретным человеком, с уникальной биографией, в контексте специфичес­кой социальной ситуации, непредсказуемым в своих поступках. Иначе говоря, на макрошкале, похоже, преобладают условия, опи­сываемые в естественных науках как «хаос», и потому любые кон­кретные предсказания оказываются невероятно сложными.

Во-вторых, мобилизация и координация революционных дей­ствий требуют сильных лидеров, обладающих талантом, опреде­ленным положением и харизмой, что в значительной степени является генетической тайной.

В-третьих, феномен революции включает в себя многообраз­ные процессы (рост недовольства, озлобленности, мобилизацию масс, реакцию элиты, давление внешних сил — и это еще далеко не все). И хотя каждый из них можно теоретически рассчитать и в известной мере даже угадать, тем не менее их конкретная уни­кальная комбинация, пересечение в определенный исторический момент приводит к возникновению нового феномена, не объяс­нимого в рамках отдельной теории.

В-четвертых, в приложении к революционным социальным изменениям обычная логика осмысления и самоуничтожающего пророчества отчасти порочна. Если теория способна предсказать революцию, то само предсказание будет подвигать к действию защитников старого режима, у которых на данный момент будет еще достаточно сил, чтобы не допустить ее победы. Отсюда сле­дует парадоксальный вывод: теория революции бессмысленна, ибо если она способна предсказать, то предсказания будут опровер­гаться, если же не способна, то это вовсе не теория. Самое боль­шее, что мы можем ожидать от так называемых «теорий револю­ций», это интерпретации свершившихся событий, что само по себе уже будет большим интеллектуальным успехом.

СОДЕРЖАНИЕ

Предисловие научного редактора к русскому изданию ......................... 5

Предисловие к русскому изданию ............................................................ 9

Предисловие...............................................................................................12