Материал: Штомпка - Социальные процессы

Это единственный спорный пункт, поскольку существуют исторические примеры принципиально ненасильственных, но удивительно эффективных и далеко идущих «революционных» движений, подобных гандизму в Индии или недавним социальным движениям в Восточной и Центральной Европе («мирная револю­ция» польской «Солидарности», «бархатная революция» в Чехосло­вакии). Современные исследователи не сомневаются в том, что последние должны квалифицироваться именно как революции. Приведу слова известного английского историка. «События 1989 года были настоящими революциями: под натиском народных масс одно за другим рухнули правительства, нации обрели утраченную свободу» (430; 14). За исключением Румынии насилие в ходе этих антикоммунистических революций практически отсутствовало, од­нако его потенциальная угроза явно ощущалась в решительности, в эмоциональном накале и вовлеченности в события широких народных масс. Лишь под давлением такой постоянной силовой угрозы коммунистические власти в конце концов сдались.

В заключение перечислим другие коллективные действия, от­личные от революций. Соир d'etat, или «государственный перево­рот», — это внезапная, незаконная смена власти, правительства или персонала политических институтов без какого-либо измене­ния политического режима, экономической организации или куль­турной системы. «Бунт», «восстание» или «неповиновение» отно­сятся к массовым насильственным действиям, направленным против собственных узурпаторов или иноземных завоевателей, в результате чего происходят некоторые изменения или реформы, но не революционные преобразования. Под «путчем» имеется в виду ситуация, когда группа, находящаяся в подчинении, отка­зывается подчиняться, но при этом не преследует четкой цели изменить что-либо. «Путч» означает насильственное свержение

372

правительства армией (или ее частью), либо группой офицеров. Под «гражданской войной» подразумевается вооруженный кон­фликт в обществе, который чаще всего вызывается религиозны­ми или этническими противоречиями. «Война за независимость» — это борьба зависимых, колониальных или находящихся под гнетом чужеземных завоевателей обществ против навязанной им извне власти. Наконец, под «волнениями», «беспорядками» и «со­циальным напряжением» мы понимаем стихийные выражения недовольства, тревоги, раздражения, которые не направлены про­тив кого-то конкретно и не стремятся к каким-либо изменениям. Как видим, коллективное поведение и коллективные действия принимают различные формы, но революции явно стоят особня­ком: все другие .могут в конкретных исторических ситуациях со­путствовать революциям, предшествовать им или следовать за ними, но это не революции) (399; 198).

Ход революции

Исторически известные революции крайне разнообразны. Вспомним, например, английскую (1640), американскую (1776), французскую (1789), русскую (1917), мексиканскую (1919), ки­тайскую (1949), кубинскую (1959), филиппинскую (1985), восточ­но- и центрально-европейскую (1989). Есть ли у них общие, ти­пичные черты?

Социологи уже предпринимали попытки «установить опреде­ленное единообразие в описании революций» (60; 254), просле­дить их «естественную историю»Д101; 60). На основании прове­денного анализа была выявленахарактерная для всех революций последовательность прохожденшгдесяти стадий.

1. Всем революциям предшествуют типичные условия, кото­рые можно назвать «предпосылками революции» (60; 27): усиле­ние недовольства, озлобленности, появление беспорядков и кон­фликтов вследствие экономического или налогового кризиса. Наиболее болезненно они ощущаются восходящими социальны­ми классами, а не теми, кто нищ и подавлен. «Похоже, что наи­более сильные чувства испытывают те, кто уже имеет деньги или, по крайней мере, средства к существованию, кто остро чувствует недостатки привилегированной аристократии» (60; 251).

2. На следующей стадии происходит «смена позиций интел­лектуалов» (101): распространение критических взглядов, различ­ных форм агитации, философских или политических памфлетов,

373

доктрин, направленных против существующего режима. «Вспом­ним французскую революцию: Вольтера, Руссо, Дидро, Гольбаха* Вольнея, Гельвеция, Даламбера, Кондорсе, Бернардина де Сен-Пьера, Бомарше. Все это бунтари, направившие силу своего ума против церкви и государства» (60; 44). Такое состояние общест­венного сознания, которое можно назвать «революционным ду­хом», начинает распространяться повсеместно.

3. Затем режим пытается отвести нарастающую угрозу частич­ными реформами (например, инициативы Людовика XIV во Фран ции, столыпинские реформы в России), но эти попытки воспри­нимаются как запоздалые и насильственные, как признак сла­бости, и потому они подрывают прежний режим еще сильнее.

4. Все более очевидная неспособность властей к эффективно­му управлению выливается в «паралич государства» (157; 190). Это в конце концов дает революционерам возможность захватить власть.

5. Старый режим рушится, и наступает революционный ме­довый месяц — период эйфории после победы.

6. Среди победивших появляются признаки внутреннего раз­межевания по кардинальному вопросу: консерваторы стремятся к минимальным изменениям, радикалы хотят эти изменения ре­шительно подтолкнуть, умеренные выступают за постепенные реформы.

7. Умеренные реформаторы доминируют, пытаясь сохранить некоторую преемственность с прежним режимом. Это входит в противоречие с чаяниями, надеждами и мечтами масс, вызывает у них разочарование.

8. Радикалы и экстремисты получают возможность использо­вать широко распространяющееся недовольство, мобилизуют мас­сы и смещают умеренных.

9. Начинается стадия «террора», когда радикалы пытаются ввести порядок силой и стереть все приметы старого режима. Возникающие социальные беспорядки создают благодатную поч­ву захвата власти диктаторами или военными.

10. Постепенно восстанавливается некоторое равновесие на­ступает окончательная стадия — «термидор», или «излечивание от революционной горячки» (60; 205), когда «эксцессы радикалов осуждаются и акцент смещается с политических изменений на экономический прогресс и формирование структуры стабильных институтов» (157; 192).

Представленный анализ раскрывает ряд важных аспектов рас­сматриваемого феномена. Однако мы узнаем, как происходят

374

революции, но не получаем ответа на наиболее существенный вопрос: почему они происходят. Последнее — область теории, а не «естественных историй» революций. Любая теория, заслужи­вающая этого названия, должна состоять по меньшей мере из трех компонентов: 1) обобщенного образа, или концептуальной модели, явления; 2) отбора определенных факторов, или пере­менных, как первичных детерминант, причин или механизмов революции; 3) формулировки ряда поддающихся проверке гипо­тез о взаимозависимостях этих переменных, в частности, проис­хождения, хода и последствий революции.

Модели революции

Наиболее общая классификация теорий революции базирует­ся на определенных образах, или моделях. Одни теории ставят в центр своих моделей деятельность, мобилизацию людей, другие — структурный контекст, условия, в которых происходят революции. Среди первых традиционной можно считать «вулканическую мо­дель», согласно которой революции прорываются снизу, стихийно, в результате накопления общего напряжения, недовольства, враж­дебности, превышающих известный предел. Движущими силами являются массы отчаявшихся людей, которые не могут жить по-старому. Это — образ «периодически повторяющихся взрывов со­циально-психологических напряжений, которые кипят как лава под земной корой или бушуют как пар в гейзере» (30; 49).

В рамках другой, «заговорщической модели» акцент ставится на деятельности «заговорщиков», которые сначала не представ­ляют никакие массы, а выступают как сторонние агитаторы, под­талкивающие массы к революционным действиям. Люди стано­вятся жертвами манипулирования, пропаганды и идеологии, с помощью которых профессиональные революционеры (или груп­пировки из числа их вождей) подстрекают их к действию. Рево­люции, таким образом, — это «работа подрывных элементов, ко­торые просто гениально, обманными посулами и принуждением провоцируют массы на насилие» (30; 49). Иными словами, рево­люции являются результатом заговора. «Революция взращивается насильственно и искусственно. Ее семена, брошенные в плодо­родную почву, удобряются садовниками — революционерами и загадочным образом прорастают благодаря тем же садовникам, вопреки силам природы» (60; 86).

Модели второго типа сосредоточивают внимание на струк­турном контексте. Они предполагают, что в каждом обществе

375

всегда имеется большой запас недовольства, которое выливается в революцию лишь при определенных благоприятных структур­ных условиях. Революции не «создаются», а «высвобождаются». Согласно модели «предохранительного клапана для выпускания пара», они «прорываются» только тогда, когда происходит срыв правительственного контроля, ослабляются репрессивные меры, наступает крах государства. «Революционные ситуации развива­лись по причине военно-политического кризиса государства и господства одних классов над другими. И лишь благодаря воз­никшим таким образом возможностям революционные лидеры и бунтующие массы смогли завершить революционные преобразо­вания» (357; 17).

Другую разновидность этого подхода можно назвать моделью «найденного сокровища». Революции возникают в условиях по­явления новых ресурсов и возможностей. Среди них решающая роль признается за «возможностями политических структур», да­ющими шансы для коллективных действий. Важную роль играет также экологический фактор, объединяющий массы людей в ур­банистических и индустриальных поселениях. Наконец, по мне­нию некоторых авторов, социальная дезорганизация и неуравно­вешенность (системный дисбаланс), вызванные быстрыми соци­альными изменениями, создают благоприятные структурные пред­посылки для революционной мобилизации.

Каждый из двух рассмотренных типов моделей, концентри­рующих внимание на деятельности и на структуре, похоже, со­держит долю истины. Наверное, в будущем теоретизирование примет более эклектичный, многомерный характер. Вероятна попытка интегрировать все части сложного феномена революции в одну, внутренне согласованную модель. Рассмотрим подробнее некоторые теории революции, которые могут дать материал для такого будущего синтеза.

Основные теории революции

Я предлагаю проиллюстрировать четыре главные «школы» в теории революции — бихевиористскую (поведенческую), психо­логическую, структурную и политическую — работами их наибо­лее известных представителей. По необходимости обсуждение будет весьма выборочным и кратким (397).

1. Первая современная теория революции предложена в 1925 г. Питиримом Сорокиным (370). Он делал свои выводы, исходя прежде всего из опыта русской революции 1917 г., в которой при-

376

нимал участие. Его теорию можно считать бихевиористской, по­скольку он сосредоточился на причинах, «порождающих револю­ционные отклонения в поведении людей» (370; 367), и искал при­чины этого «отклонения» в области основных, базовых потреб­ностей и инстинктов человека. «... постановка грандиозной дра­мы, комедии или трагедии революции на исторических подмост­ках предопределена первым долгом репрессированными врож­денными рефлексами» (370; 383). Революция кардинально преоб­разует типичное человеческое поведение — «революция» в пове­дении людей наступает незамедлительно: условно принятые «одеж­ки» цивилизованного поведения мгновенно срываются, и на сме­ну социуму на волю выпускается «бестия» (370; 372). Сорокин прослеживает и документирует подобные изменения в разных областях человеческой жизни и поведения. К таким изменениям относятся: «подавление собственнического инстинкта масс», «по­давление полового рефлекса», «подавление импульса к соревно­вательности, творческой работе, приобретению разнообразного опыта», «извращение религиозных, моральных, эстетических и других приобретенных форм поведения» (370; 41—169). Все это «приводит к дисфункции условных инстинктов, нарушает послу­шание, дисциплину, порядок и прочие цивилизованные формы поведения и обращает людей в беснующиеся орды сумасшедших» (370; 376).

Затем автор задает основной теоретический вопрос «почему?» и выдвигает в качестве ответа на него две главных гипотезы. Пер­вая относится к движущим силам, которые стоят за революцион­ными массами. «Непосредственной предпосылкой всякой рево­люции всегда было увеличение числа подавленых базовых инстинк­тов большинства населения, а также невозможность даже мини­мального их удовлетворения» (370; 367). «Всеобщее подавление базовых инстинктов человека», либо подавление большого их числа неизбежно приводят к революционному взрыву. Для этого «не­обходимо также, чтобы «репрессии» распространялись как мож­но более широко, и если не среди подавляющего числа людей, то по крайней мере среди достаточно весомой группы населения» (370; 369). Среди основных инстинктов Сорокин перечисляет: же­лание есть («пищеварительный рефлекс»); индивидуальную без­опасность («инстинкт самосохранения»); «рефлекс коллективно­го самосохранения; потребность в жилище, одежде и т. п.; сексу­альный инстинкт; инстинкты собственности, самовыражения и личностной идентификации. Подавление потребности в свободе («в смысле свободы слова и действия»), в свободе общения, мо­нотонность жизни и подавление творчества указываются в каче-

377

стве дополнительных. Как отмечает автор, репрессии и ограни­чения приобретают различную мотивирующую силу в зависимос­ти от привычного и стандартного уровней удовлетворенности.

Вторая гипотеза относится к реакции властей. «... для револю­ционного взрыва необходимо также, чтобы социальные группы, выступающие на страже существующего порядка, не обладали бы достаточным арсеналом средств для подавления разрушительных поползновений снизу» (370; 370). «Атмосфера предреволюцион­ных эпох всегда поражает наблюдателя бессилием властей и вы­рождением правящих привилегированных классов. Они подчас не способны выполнять элементарные функции власти, не гово­ря уже о силовом сопротивлении революции» (370; 399).

Если оба условия — давление «низов» и слабость «верхов» — совпадают, революция становится неизбежной.

Однако революции не устраняют условия подавления инстинк­тов, напротив, послереволюционный хаос усиливает трудности в удовлетворении основных, базовых потребностей. Люди начина­ют стремиться к порядку и стабильности. В то же время револю­ционный пыл выдыхается, поскольку происходит «ускоренное истощение энергетического запаса человеческого организма». В реальности весьма велики шансы победить у контрреволюции. «Население, представляющее собой инертную массу, — удобный материал для социальной «формовки» новым репрессором» (370; 410). Настает час тиранов и деспотов. Таково ироническое завер­шение всех революций.

2. Психологические теории оставляют область поведенческих рефлексов или базовых (фундаментальных) инстинктов и кон­центрируются на проблеме комплексных мотивационных ориен­тации. Подобные теории близки к здравому смыслу. Не удиви­тельно, что они приобрели большую популярность, и сейчас их можно считать наиболее разработанными из всех подходов. Са­мая влиятельная предложена Джеймсом Дэвисом (93) и Тедом Гурром (166) под названием теории «относительной депривации». Революции вызываются болезненным синдромом сознания, рас­пространяющимся среди населения. «Нищета несет переворот», или, точнее, нищета, которую люди осознают и которую они оп­ределяют как несправедливость, толкает их на бунт.

По утверждению У. Дж. Рунсимэна, «степень относительной депривации есть мера различия между желаемой ситуацией и тем, как человек ее себе представляет» (348; 10). В формулировке Теда Гурра, это «воспринимаемая разница между ценностными ожи­даниями (вещами и условиями жизни, которых, как полагают

378

люди, они заслуживают по справедливости) и ценностными воз­можностями (вещами и условиями, которые они в действитель­ности могут получить)» (166, 24).

Если люди даже крайне нищи, но воспринимают это как долж­ное, как предписание судьбы, провидения или как соответствие предопределенному социальному статусу, то революционного брожения не возникает. Лишь когда они начинают задаваться вопросом о том, что они должны иметь по справедливости, и ощущать разницу между тем, что есть и что могло бы быть, тогда и появляется чувство относительной депривации. Это ощущение тесно связано с чувством несправедливости, возникающим из сравнения того, что люди имеют в действительности, и чего уже достигли другие, похожие на них. Тема лишенности и несправед­ливости проникает в социальное сознание в период, непосредст­венно предшествующий революции. «Нужно, чтобы люди осоз­нали свою нищету и угнетенное положение, а также поняли, что нищета и угнетение не являются естественным порядком мира. Любопытно, что в этом случае одного лишь опыта, каким бы тяжелым он ни был, недостаточно» (212; 86). «Революции не мо­гут обойтись без слова «справедливость» и тех чувств, которые оно вызывает» (60; 35).

Как возникает этот синдром? Каково его происхождение? Если добавить измерение времени, то можно различить три пути исто­рического развития, которые приводят к появлению обостренно­го чувства относительной депривации, достигающей революци­онного уровня. Суть первого заключается в том, что в результате возникновения новых идеологий, систем ценностей, религиоз­ных или политических доктрин, устанавливающих новые стан­дарты, которых люди заслуживают и вправе ожидать, или благо­даря «демонстрационному эффекту» лишенность становится не­переносимой. Люди «озлобляются, поскольку чувствуют, что у них не хватает средств для того, чтобы изменить свою жизнь, реализовать свои ожидания» (166; 50). Такая ситуация может вы­звать «революцию пробудившихся надежд» (рис. 20.1).

При второй, прямо противоположной, ситуации надежды ос­таются примерно на том же уровне, но неизбежно происходит су­щественное падение жизненных стандартов. Это может случиться в результате экономического или финансового кризиса, неспособ­ности государства обеспечить общественную безопасность, из-за сужения круга участников политической жизни, поворота к авто­кратическому или диктаторскому режиму. Разрыв между тем, что, как считают люди, они заслуживают, и тем, что они имеют в дейст­вительности, может стать невыносимым. «Человек озлобляется

379

высокая *

ценностные ожидания

s

возможности реализации ценности

Время