Материал: Штомпка - Социальные процессы

226

«...люди не свободны в выборе своих производительных сил, которые образуют основу всей их истории, потому что всякая производительная сила есть приоб­ретенная сила, продукт предшествующей деятельности. Таким образом, про­изводительные силы — это результат практической энергии людей, но сама эта энергия определена теми условиями, в которых люди находятся, производи­тельными силами, уже приобретенными раньше, общественной формой, су­ществовавшей до них, которую создали не эти люди, которая является созда­нием прежних поколений» (цит. по: 258; 130).

Накопление последовательных действий, осуществляющихся внутри существующих структур, приводит к образованию новых структур, которые, в свою очередь, накладывают свои ограниче­ния. Маркс считал, что история есть не что иное, как результат деятельности отдельных поколений, каждое из которых использует материалы, капиталы, производительные силы, переданные ему предшествующими поколениями. С одной стороны, продолжает­ся традиционная активность по полному изменению обстоятельств, а с другой — трансформируются старые обстоятельства вместе с полностью измененной деятельностью (см.: 137; 211).

В итоге деятельностный потенциал субъектов постепенно обо­гащается, и структуры подвергаются постепенному развитию. Маркс писал об этом так:

«Благодаря тому простому факту, что каждое последующее поколение находит производительные силы, добытые прежними поколениями, и эти производи­тельные силы служат ему сырым материалом для нового производства, — бла­годаря этому факту образуется связь в человеческой истории, образуется исто­рия человечества, которая в тем большей степени становится историей челове­чества, чем больше развились производительные силы людей, а следовательно, и их общественные отношения» (цит. по: 258; 130).

Итак, каждая фаза процесса изменяет начальные условия и поле возможностей, которые открываются для следующей фазы созидания истории. Практические действия осуществляются в обстоятельствах, унаследованных от более ранней фазы. Но ко­нечной причинной силой, приводящей всю эту сложную после­довательность в движение, является человек, наделенный спо­собностью к преобразованию и самопреобразованию.

227

15*

Исторический материализм — наиболее сложная теория со­циальных и исторических изменений, которая попыталась спас- \ ти эволюционалистскую веру во всеобщий прогресс человечес­кой истории и показать, что этот прогресс является результатом совокупных человеческих действий. Другими словами, Маркс все еще полагал, что существует историческая судьба, но считал, что ее вершат не боги, Дух или Провидение, а сами люди. В этом смысле исторический материализм обеспечивает связь между тра­диционной и современной теориями социальных изменений. Од­ной ногой Маркс прочно стоит в XIX в., но другую уже перенес далеко в XX в. Марксистский исторический материализм подго­товил концептуальную почву для двух получивших широкое рас­пространение подходов к историческим изменениям, которые доминируют в конце XX в.: исторической социологии и теории'! деятельности. Они-то и будут предметом нашего обсуждения в следующих главах.

Часть III

Альтернативное видение: создание истории

движениях разворачивается на промежуточном уровне — между макро- и микро-» (254; 729). Обершолл полагает, что процессы, происходящие в социальных движениях, «обеспечивают связь между макро- и микроаспектами социологической теории» (316; 21). Цюрхер и Сноу указывают: «Связь между индивидуальными и социальными структурами отчетливее всего проявляется в со­циальных движениях». Следовательно, «множество социальных движений есть великолепная сцена, на которой можно наблю­дать, как социальные факторы влияют на деятелей и сами оказы­ваются под их влиянием» (465; 447, 475).

Во-вторых, социальные движения представляют собой также промежуточную стадию в динамике возникновения новой соци­альной ткани, позволяя нам «ухватить» социальную реальность в момент ее рождения. Это означает, что они принимают участие в формировании, конструировании, реформировании общества, являются в некотором роде наиболее важными субъектами (аген­тами) структурных изменений и построений. «Социальные дви­жения относятся к процессам, с помощью которых общество осу­ществляет свою организацию на основе системы исторических действий и через классовые конфликты и политические дейст­вия» (422; 298). Изучая социальные движения, мы имеем возмож­ность анализировать более широкие социальные структуры в про­цессе их возникновения и изменения.

В-третьих, социальные движения являются промежуточным феноменом и в ином смысле. «Движения не сводятся целиком и полностью к коллективному поведению, хотя и не являются во­площением зарождающихся групп интересов... Скорее, они со­держат в себе элементы и того, и другого» (132; 793). Таким обра­зом, изучение социальных движений помогает нам уяснить смысл промежуточной фазы внутреннего построения структур, увидеть, как они возникают и изменяются. Киллиан так суммирует это положение: «Изучение социальных движений не есть изучение стабильных групп или установленных институтов, оно представ­ляет собой исследование социальных групп и институтов в про­цессе их становления» (215; 427). Сходную мысль высказывает Рухт: «Социальные движения не формируют никаких стабильных и четко определяемых социальных сущностей. Они переживают циклы расширения и сокращения, и их цели и стратегии также могут изменяться» (345; 313).

Итак, социальные движения являются важнейшими компо­нентами социо-индивидуального поля в процессе его постоянно­го самопреобразования. Их изучение оказывает мощную поддерж­ку теории социального становления.

Революции — пик социальных изменений

Революции как форма изменений

Революции представляют собой наиболее яркое проявление социальных изменений. Они знаменуют собой фундаментальные переломы в исторических процессах, преобразуют человеческое общество изнутри и буквально «перепахивают» людей. Они ниче­го не оставляют без изменения; заканчивают прежние эпохи и начинают новые. В момент революций общество достигает пика активности; происходит взрыв его потенциала самотрансформа­ции. На волне революций общества как бы рождаются заново. В этом смысле революции — знак социального здоровья.

От других форм социальных изменений революции отлича­ются пятью особенностями. 1. Они затрагивают все уровни и сферы общества: экономику, политику, культуру, социальную организа­цию, повседневную жизнь индивидов. 2. Во всех этих сферах ре­волюционные изменения имеют радикальный, фундаментальный характер, пронизывают основы социального устройства и функ­ционирования общества. 3. Изменения, вызываемые революция­ми, исключительно быстры, они подобны неожиданным взрывам в медленном потоке исторического процесса. 4. По всем этим причинам революции представляют собой наиболее характерные проявления изменений; время их свершений исключительно и, следовательно, особенно памятно. 5. Революции вызывают не­обычные реакции у тех, кто в них участвовал или был их свидете­лем. Это взрыв массовой активности, это энтузиазм, возбужде­ние, подъем настроения, радость, оптимизм, надежда; ощущение силы и могущества, сбывшихся надежд; обретение смысла жизни и утопические видения ближайшего будущегоЛ

Распределение революций в истории неравномерно. Похоже, что большинство из них связано с современной или новейшей историей. Революции, известные как «великие», — английская (1640), американская (1776), французская (1789) — открыли эпо­ху современности, русская (1917) и китайская (1949) — положи­ли начало периоду коммунизма, а антикоммунистические в Вос-

367

точной и Центральной Европе (1989) завершили его. «Бунтарское столетие» — так некоторые историки называют период с 1830-го по 1930 год (405). Большинство социологов единодушны в мнении о том, что если какой-либо век и заслуживает титула «век революций», так это нынешний» (397; 4). Наверное, наряду с «прогрессом» и «наукой», «революция» воплощает суть нашего времени.

Идея революции: краткий экскурс в историю

Революция как социальный феномен, явление общественной жизни — сложный, наполненный оценочными и эмоциональ⁴-ными суждениями образ, который можно назвать «мифом рево­люции». Кроме того, революция служит предметом изучения социологии, объектом научных размышлений. В данном случае речь идет о сложной теоретической конструкции, которая обыч­но называется «теорией революции». Оба уровня рассмотрения, социальный и социологический, являются компонентами соци­ального сознания. Они могут входить в двустороннюю, диалек­тическую связь с социальной жизнью, отражая реальные усло­вия, человеческие действия, формы социальной организации и институты; и они же бросают свое отражение на социальную жизнь. Миф о революции и теория революции являются, таким образом, и мысленным воспроизведением их времени, и как та­ковые выступают значительными причинными факторами.

Они взаимозависимы, и вторичное диалектическое взаимо­отношение оперирует не столько между двумя названными уров­нями, сколько внутри уровня общественного сознания в рамках социетального и социологического дискурса. Как мы все очей» хорошо знаем, социологическая теория — это лишь слегка ус­ложненный здравый смысл. Теория революции опирается на миф о революции; с некоторой неизбежной временной задержкой она систематизирует то, что обычные люди думают о революции. Но она также обретает известную автономию, поскольку теория, вдох*-новленная здравым смыслом, может начать жить своей венной жизнью и следовать собственной логике. К тому же теории связаны друг с другом, каждая попадает под воздействие более широких «теоретических движений» и отражает предав сылки доминирующего теоретического подхода или ориентации-Выходя за рамки здравого смысла, теория революции может за­тем отразиться обратной связью на мифе о революции, стать важным фактором в переформировании распространенного об-

368

раза революции и, следовательно, опосредованно влиять на воз­можности и формы революционного действия.

Концепция революции в ее современном смысле относитель­но молода. Сам термин появился уже в XIV в., но в то время он означал всего лишь вращательное движение, хождение по кругу. Николай Коперник озаглавил свою знаменитую работу «О вра­щении небесных тел»: «On the Revolutions of Celestial Bodies» (1543). В XVII в. термин был заимствован политической философией и стал обозначать циклическую смену правителей или всей поли­тической элиты в возникающих государствах.

Лишь в XVIII в., с Великой французской революции (1789) как прототипа, складывается современная концепция революции. Она начинает использоваться в описании эпохальных прорывов, фундаментального «преобразования общества обществом». XIX век с его бесконечным динамизмом — индустриализацией, урбаниза­цией, развитием капитализма — был также «золотым веком» для идеи революции, которая проникла в повседневное мышление, равно как в политические и социальные теории. Считалось, что общество претерпевает необходимые прогрессивные изменения, что разум или история ведут его к лучшему, идеальному будуще­му порядку. Революции рассматривались как неизбежные, решаю­щие процессы на этом пути, побуждающие и ускоряющие раци­ональные процессы. С работами Карла Маркса концепция рево­люции вошла в сферу идеологии как мощный инструмент крити­ки капитализма и как основание для альтернативного коммунис­тического проекта.

Миф о революции начинает рушиться в XX в. — веке упадка современности. Вместо прогресса лейтмотивом эпохи становится тема кризиса. Миф о революции подрывается трагическим обра­зом реальных революций. Два вопроса не могут не возникнуть в общественном сознании. Во-первых, почему эти революции ни­когда не заканчиваются тем, о чем мечтали революционеры? По иронии истории они часто завершаются прямо противополож­ным, выливаясь в еще большую несправедливость, неравенство, эксплуатацию, подавление и угнетение. Во-вторых, почему разум так часто заменяется силой, давлением, бессмысленным уничто­жением? Почему на смену революционерам прометеевского типа всегда приходят агрессивные, иррациональные, террористически настроенные толпы? Революции уже не воспринимаются как во­площение высшей логики истории, их не считают более прогрес­сивными. Распространенные метафоры — вулканическое извер­жение, степной пожар, землетрясение — показывают, что рево­люции рассматриваются скорее как несчастья, а не как спасение

369

или искупление человечества. В большинстве своем люди уже не мечтают о революциях, а боятся их. В такой идеологической си­туации историки и социологи начинают задаваться вопросом: так ли уж светел и героичен образ прошедших революций? И появля­ется волна «ревизионистских» рассуждений.

Современная концепция революции

Современная концепция революции основывается на двух традициях: историософской и социологической. Согласно первой, революция означает радикальный разрыв непрерывности, фунда­ментальную трещину, «катаклизму-прорыв» (60; 237) в ходе исто­рии. Внимание сосредоточивается на всеобщей модели историчес­кого процесса, и революции обозначают качественные рубежи в этой модели. Чаще всего отсюда делаются определенные выводы в духе теории развития. Типичный пример — представления Карла Маркса о последовательности общественно-экономических фор­маций, где «социальные революции» рассматриваются как качест­венные скачки при переходе на более высокую ступень развития. Сторонники второй традиции, представленной социологичес­кой концепцией революции, обращаются к массовым выступле­ниям, использующим или грозящим применить принуждение и насилие по отношению к властям, для того чтобы усилить базис и провести последующие изменения в обществе. Центр внима­ния переносится с всеобщих моделей и конечных результатов на движущие силы, механизмы и альтернативные сценарии соци­альных процессов, средства, которые люди используют для того, чтобы творить и преобразовывать историю. Революции рассмат­риваются как ярчайшие проявления человеческого творчества, воплощающегося в коллективном действии в критические мо­менты исторического процесса. Такая концепция типична для пришедших на смену теории развития теорий социальных изме­нений, последователи которых отрицают, что история выстра­ивается согласно какому-то заранее заготовленному, постоянно­му образцу, или «логике» Л

Обе традиции — истсиософская и социологическая, отража­ются в современных определениях революции. Их можно разде­лить на три группы. В первую входят определения, согласно ко­торым революции — это фундаментальные, широко распростра­ненные преобразования общества (здесь явно подразумеваются «великие» революции). Внимание акцентируется прежде всего на масштабах и глубине преобразований. В этом смысле «революция»

370

противопоставляется «реформам». Так, она определяется как «не­ожиданные, радикальные изменения в политической, экономичес­кой и социальной структуре общества» (64; 542), как «сметающее все, неожиданное изменение в социальной структуре или в некото­рых важных ее элементах» (125; 259). Аналогичный смысл вклады­вается в понятия «технологическая», «научная» или «моральная ре­волюция» и «революция в моде» «революция в искусстве».

Вторая группа включает определения, в которых упор делает­ся на насилие и борьбу, а также на скорость изменений. Центр внимания перемещается на технику преобразований. В этом смыс­ле «революция» противопоставляется «эволюции». Вот несколько подобных определений:

«Попытки осуществить изменения силой» (209; 1). «Фундаментальные социально-политические изменения, осу­ществленные насильственным путем» (166; 4). «Решительная, внезапная замена одной группы, ответствен­ной за территориально-политическое единство, другой, прежде не входившей в правительство» (60; 4). «Захват (или попытка захвата) одним классом, группой или коалицией у другой рычагов контроля над правительствен­ным аппаратом, понимаемым как важнейшие, концентриро­ванные в его руках средства принуждения, налогообложения и административного управления в обществе» (30; 44).

Возможно, наиболее полезны определения третьей группы, сочетающие в себе оба аспекта.

«Быстрые, фундаментальные насильственные внутренние из­менения в доминирующих в обществе ценностях и мифах, в его политических институтах, социальной структуре, лидерст­ве, деятельности и политике правительства» (198; 264). «Быстрые, базовые преобразования социальной и классовой структур общества путем переворотов снизу» (357; 4). «Захват насильственными методами государственной власти лидерами массовых движений и последующее использование ее для проведения крупномасштабных социальных реформ» (151; 605).

Итак, подавляющее большинство исследователей сходятся в том, что, во-первых, революции относятся к фундаментальным, всеобъемлющим многомерным изменениям, затрагивающим саму

371

основу социального порядка. Во-вторых, они вовлекают большие массы людей, мобилизуемых и действующих внутри революци­онного движения. Таковы, например, городские и крестьянские восстания (206). Если же преобразования идут «сверху» (напри­мер, реформы Мэйдзи в Японии, Ататюрка в Турции и Насера в Египте, перестройка Горбачева), то какими бы глубокими и фун­даментальными они ни были, их нельзя считать революциями. То же можно сказать и об изменениях, вызванных стихийными социальными тенденциями (употребление данного термина пра­вомерно лишь в метафорическом смысле слова, когда речь идет о научной или технической революции). В-третьих, большинство авторов, похоже, полагают, что революции со всей непреложнос­тью сопровождаются насилием и принуждением.