Інститут літератури ім. Т.Г. Шевченка НАН України
СОВЕТСКАЯ РОССИЯ 1920-Х ГОДОВ ГЛАЗАМИ БЕРЛИНСКИХ ПУТЕШЕСТВЕННИКОВ
("Московский дневник" Вальтера Беньямина и "Путешествие в Россию" Йозефа Рота)
Евгения Волощук
Аннотация
В статье анализируются разные интерпретационные модели советской действительности и стратегии ее рефлексирования, представленные в "Московском дневнике" В. Беньямина и цикле журналистских репортажей "Путешествие в Россию" И. Рота. Сопоставление этих текстов позволяет проявить наиболее значительные черты исторического портрета советской России периода ее перехода от послереволюционного хаоса к тоталитарному "порядку".
Ключевые слова: литературное путешествие, дискурс, нарративные стратегии, репортаж, дневник.
У статті аналізуються різні інтерпретаційні моделі радянської дійсності та стратегії її рефлексування, представлені у "Московському щоденнику" В. Беньяміна та циклі журналістських репортажів "Подорож до Росії" И. Рота. Зіставлення цих текстів дозволяє виявити найзначніші риси історичного портрета радянської Росії періоду її переходу від післяреволюційного хаосу до тоталітарного "порядку".
Ключові слова: літературна мандрівка, дискурс, наративні стратегії, репортаж, щоденник.
The paper analyzes various models of Soviet reality interpretation and the strategies of its reflexion represented in Walter Benjamin's Moscow Diary and Joseph Roth's series of travel reports Journey to Russia. The comparison between the texts allows to define the basic features of the historic portrait of Russia in its transition from the post-revolutionary chaos to the totalitarian "order".
Key words: travelogue, discourse, narrative strategies, report, diary.
Поздним вечером 16 декабря 1926 г. в одной из московских гостиниц произошла встреча двух весьма примечательных представителей культуры Веймарской республики - Вальтера Беньямина и Йозефа Рота. Оба прибыли в Россию, чтобы познакомиться с опытом построения нового государства и впоследствии изложить свои впечатления на страницах немецкой прессы. Несмотря на видимое совпадение целей, времени и места путешествий, их маршруты практически не пересекались. Упомянутая встреча, спонтанно договоренная по телефону, была случайной. Как оказалось, не только с формальной точки зрения: разговор, состоявшийся между Ротом и Беньямином в тот вечер, проявил, насколько они были далеки друг от друга в политических оценках советской России. Свидетельством тому - беглая запись в беньяминовском дневнике: "В разговоре <...>я быстро заставил его [т.е. Рота -Е.В.] раскрыть карты, он приехал в Россию (почти) убежденным большевиком, а покидает ее роялистом. Как обычно, страна должна расплачиваться за смену политических взглядов тех, кто приезжает сюда в качестве политиков с красновато-розовым отливом (под знаком "левой оппозиции" и глупого оптимизма)" [1, с. 603]. К сказанному Беньямин добавил, что Рот в Москве имел вид человека, который все время "настороженно принюхивался" [1, с. 605].
Расхождения во взглядах обоих путешественников на советскую Россию во многом были обусловлены слишком разными обстоятельствами их путешествий. советский послереволюционный репортаж тоталитаризм
Йозеф Рот отправился в Россию в качестве щедро оплачиваемого разъездного корреспондента солидной газеты "Frankfurter Zeitung" и провел там около полугода в люкс усусловиях. Он мог позволить себе ездить по стране, останавливаться в респектабельных гостиницах, питаться в дорогих ресторанах, короче говоря, как угрюмо заметил тот же Беньямин, жить на широкую ногу. Поездку по России Рот предпринял, по утверждению комментаторов его творчества [2, с. 1025-1026] прежде всего, с прагматичной целью укрепить карьеру восходящей звезды немецкой журналистики. Поэтому он изначально занял позицию нейтрального, т.е. аполитичного наблюдателя. Показательно его заявление, сделанное накануне отъезда в СССР: "В России так много нового, что необязательно писать о коммунистическом терроре. Новизна жизни, растущей из разрушения, предоставляет много человеческого аполитичного материала" [2, с. 1026]. О коммунистическом терроре Рот в своих репортажах действительно не писал, но политические темы, в особенности же механизм большевистской диктатуры, затрагивал достаточно настойчиво. Обещанная аполитичность выразилась в его репортажах о России скорее в том, что в восприятии советской действительности он руководствовался традиционной европейской гуманистической системой ценностей, не адаптированной ни под левый, ни под правый идеологические дискурсы. Этот фактор не только обеспечил известную независимость взгляда, но и установил высокую планку требований к большевистской практике строительства нового государства и коммунистической идее в целом. С такого наблюдательного пункта советская Россия 1920-х годов имела немного шансов понравиться. Тем более - Роту, предпочитавшему, по его же словам, красному цвету революции "белый цвет цивилизации" [10, с. 14]. Поэтому в разговоре с Беньямином он так легко релятивировал свои прежние левые симпатии.
Вальтер Беньямин провел в Москве около двух месяцев, совпавших, на его беду, с суровыми зимними морозами. Он приехал сюда почти безвестным и почти бедным путешественником, что и обрекло его на полумытарское существование. Жил он в плохонькой гостиничной каморке, деля ее с соперником за сердце и руку возлюбленной; считал каждую копейку, отказывая себе в необходимом, страдал от недоедания, холода, бытовых неудобств. Из-за отсутствия средств, Беньямин, за исключением короткой поездки в Московскую область, никуда из столицы не выбирался. В СССР Беньямин прибыл по собственному почину. По мнению Ж. Деррида [4, с. 16], он был типичным "паломником" - т. е. одним из многих западноевропейских интеллектуалов 1920-30-х годов, которые под влиянием "всемирного очарования Октября" (Франуса Фюре [9]) устремились в большевистскую "землю обетованную" для проверки практического воплощения коммунистической утопии. Правда, в случае Беньямина паломничество имело еще и глубоко личный характер: любовь к поселившейся в Москве революционерке Асе Лацис, план на творческую самореализацию в качестве автора советских изданий и надежду на политическое самоопределение - Беньямин надеялся, что пребывание в СССР даст ответ на вопрос о том, должен ли он вступать в коммунистическую партию. Короче говоря, на карту была поставлена вся дальнейшая жизнь. Поэтому Беньямин, по замечанию Г.У. Гумбрехта, "очень хотел, чтобы ему понравилось это новое общество" [3, с. 374]. Поэтому же ему так не понравился разочарованный в России Рот.
Та далекая встреча, похоже, мало что значившая для ее обоих участников и мало примечательная с точки зрения "банальной фактичности", в духовно-культурном измерении эпохи отмечает собой символический перекресток, который одновременно разделяет и скрепляет беньяминовский и ротовский опыты познания советского государства, запечатленные, соответственно в "Московском дневнике" и репортажном цикле "Путешествие в Россию". На этом перекрестке возникают вопросы, обращенные к обоим ее фигурантам и важные для понимания их литературных свидетельств о путешествии в советскую Россию.
Почему при всех различиях обстоятельств этих путешествий, их авторы, имевшие немало общих предпосылок (принадлежность к немецкоязычной еврейской среде и культуре Веймарской республики, левые симпатии, почти синхронное пребывание СССР), так поляризовались в своих оценках коммунистической идеи? Что заставило Рота, не так давно подписывавшего свои статьи красноречивым псевдонимом "Красный Йозеф" и приехавшего в СССР, если верить беньяминовской записи, "почти большевиком", отшатнуться от левых идей? Что именно он увидел в этой стране? Что, напротив, не увидел в ней Беньямин, чье раздражение в дневниковой записи направлено ведь не только против мировоззренческой мутации собеседника, но и на защиту большевистского государства от слишком легких разочарований "красновато-розовой" западной интеллигенции? Что они оба смогли рассмотреть в советской действительности, искаженной сталинской пропагандой, ведь идеологический коктейль, изготовляемый на кремлевской кухне, не только дурманил головы, но и действительно дереализовывал саму повседневную реальность? И, далее: что из исторической ретроспективы большевистской революции и перспективы ее перерождения в сталинскую диктатуру они смогли заметить в 1926 году - в то самое переходное время, когда советская Россия все еще сохраняла революционный утопический потенциал, но уже прорастала металлическими конструкциями тоталитарного здания?
Все эти вопросы далеко не праздные, если принять во внимание то, что речь идет не о третьестепенных "статистах" немецкой культурной сцены, а о двух крупнейших ее фигурах, представлявших интеллектуальный цвет XX века, и что из их опыта познания большевистской утопии результировались два историко-литературных свидетельства, принадлежащих к числу самых ярких образцов литературы о путешествиях в Россию 1920-30-х годов. Созданные почти синхронно, но независимо друг от друга, беньяминовский "Московский дневник" и ротовский фельетонный цикл "Путешествие в Россию" дают два исторических портрета советского государства 1926-27 годов, которые в общекультурном контексте эпохи вступают друг с другом в многоплановый диалог.
Конечно, это очень разные портреты. Прежде всего - они по-разному проектировались и писались.
Московский дневник, задуманный как субстрат будущих статей, сам по себе не предназначенный для печати, Беньямин вел в форме сжатых, но по-своему детальных отчетов о каждом прожитом в советской России дне. Они составили общую хронику его пребывания в СССР. Рот же, напротив, с самого начала ориентировался на публикацию серии репортажей в крупной газете и тщательно продумал их общую конструкцию. Его статьи образуют целостный художественно-публицистический метатекст со своим внутренним сюжетом, изящной композицией, сменой крупных и общих планов изображения, обильными авторскими отступлениями и даже отдельными вставными художественными новеллами.
На основе своих поездок по стране Рот создал масштабную панораму, охватывающую советскую действительность по географической горизонтали (от западного пограничного пункта Негорелое до Волги и Кавказа) и социально-государственной вертикали (от верхушки партийных вождей до нищих). Москва в этой картине занимает место незначительное, и ее индивидуальный профиль почти не очерчивается. Но не потому, что писатель не замечает ее своеобразия. Просто Рот пишет портрет России широкими мазками. Его интересуют общие конфигурации и тенденции, а не конкретные ситуации; типажи, а не личности; город как таковой, а не индивидуальное лицо конкретного города. Показательно название одной из его статей: "Как выглядит русская улица?", в которой создается обобщенный портрет молодой советской цивилизации.
Беньямин же, ограниченный в своем познании советской России пределами Москвы, идет по пути ее скрупулезного интроспективного восприятия. Москва для него - это единственный и главный топос, репрезентирующий большевистский "новый мир"; и в опыте ее познания оказывается значимой любая мелочь. Поэтому с обстоятельностью Пруста, которого он, между прочим, читал в Москве, Беньямин фиксирует все, что попадает в его поле зрения, и оставляет за кадром общий фасад здания советского государства.
На этом срезе рассмотрения тексты обоих путешественников образуют диаметральную противоположность: ротовской технике панорамирования противостоит беньяминовская техника микроскопического дробления. Но дело не только в технике. Если в ротовском цикле осуществляется генеральный осмотр советской империи в рамках парадигмы наболевшего вопроса классической русской литературы "Кому на Руси жить хорошо?", то в беньяминовском дневнике воспроизводится личная московская одиссея автора, рифмующаяся с незадолго до того опубликованной дублинской одиссеей джойсовского Улисса. И если Роту свойственен генерализирующий взгляд на вещи, во многом обусловленный его предыдущими контактами с восточнославянским, в том числе и русским миром, то Беньямин придерживается жесткого эмпирического подхода с акцентом на визуальном восприятии, поскольку все остальные способы получения информации так или иначе связаны с языком, которого он не знает. (В дневнике Беньямин неоднократно пишет о своих фрустрациях перед самостоятельной коммуникацией с местным населением и в качестве очевидного доказательства своей несостоятельности приводит эпизод в ресторане, где ему, пожелавшему после прогулки по морозному городу согреться горячим супом, подали два куска сыра).
Разными в "Московском дневнике" и "Путешествии в Россию" являются и стратегии осмысления советской России. В репортажах Рота реализуется установка на системную ревизию социокультурных активов большевистского государства. Его панорама России четко структурирована, насыщена анализом и снабжена прямыми оценками как результатов послереволюционных преобразований в конкретных сферах, так и большевистского проекта нового государства в целом. При этом наиболее значительные выводы Рот обобщает в символических метафорах, фигурах и даже сюжетах, - как, например, в истории о Боге, который, посмотрев, что творится в Москве, решил отправить себя на бессрочные каникулы (репортаж "Господь Бог в России").
Беньямин, напротив, избегает анализа, а уж тем более - непосредственных оценок изучаемого им другого мира. В письме Юле Радт, написанном где-то посреди его московского пребывания, он признал, что пока не берется оценивать наблюдаемые им в России процессы и предсказывать их последствия [6, с. 89] Соответственно этому он избрал в дневнике метод самодостаточной скрупулезной регистрации московских впечатлений. Его дневник воспроизводит неструктурированный поток повседневной жизни, в котором разнородные события, визиты, разговоры, личные переживания, случайные наблюдения хаотически следуют друг за другом, образуя причудливые переплетения маршрутов внешних и внутренних скитаний. Вдобавок эта аморфная масса перегружается многочисленными деталями, которые, как правило, выходят на передний план описания. Отсюда - важная особенность беньяминовского московского текста, на которую обращает внимание его русский исследователь Михаил Рыклин [6, с. 144]: важные вещи в нем проговариваются вскользь, в то время как второстепенные детали "непомерно разбухают" и выходят на передний план; такой способ письма требует особой читательской оптики.
Различие указанных стратегий особенно ярко проявляется в формах реагирования авторов на "идеологическую ирреальность" (А. Безансон, [7, с. 10]). Рот последовательно и язвительно громит большевистскую пропаганду, отличавшуюся, по мнению Пьера Паскаля, хорошо знавшего советскую Россию тех лет, беспрецедентной лживостью. Многие ротовские репортажи построены по принципу развернутого опровержения ключевых позиций идеологического дискурса и издевательского разоблачения его "эзопового языка". Так, например, на утверждение большевиков о решении проблемы ликвидации массовой неграмотности в России писатель отвечает десятистраничным анализом дефектов образовательных реформ, снабженным убийственными доказательствами вроде ленинградского эксперимента, показавшего, что только считанные выпускники советских школ в состоянии составить грамотное предложение из трех слов: "бумага", "карандаш", "писать" (репортаж "Школа и молодежь").