Университет им. Палацкого, Оломоуц
Споры о мироздании в России в XVII в.
О. В. Чадаева
Olga Cadajeva
Palacky University, Olomouc, Czech Republic
DISPUTES ON THE UNIVERSE IN RUSSIA IN THE 17th CENTURY
The paper explores disputes, discussions, polemical and critical texts that arose in Russia in the 17th century and were related to the cosmological aspects of the worldview. The paper analyzes such episodes as the debate of Lavrentii Zizanii with editors Elias the hegumen of the Theophany Convent and Grigorii Onisimov, Evfimii Chudovskii's critical response to the Crown of Faith by Simeon Polotskii, Polotskii's critical review of the Mirror of Theology by Kirill Tranquillion- Stavrovetskii, and archpriest Avvakum's treatise An Acquisition and Collection about God and Creation, which contains a polemic with apocryphal elements of the worldview. The study demonstrates the shift in the emphasis of criticism of cosmological models and constructions from the problem of nomination to the question whether the superlunary world is measurable and cognizable. Another revealed tendency is the increased attention to the sources of information provided in the texts that are presented as doctrinal ones.
Keywords: Lavrentii Zizanii, Simeon Polotskii, Evfimii Chudovskii, archpriest Avvakum, cosmology, universe
Статья посвящена обобщающему рассмотрению споров, дискуссий, полемических и критических текстов, возникших в России в XVII в. и касавшихся космологических аспектов миропонимания. Затрагиваются такие эпизоды, как прения Лаврентия Зизания со справщиками игуменом Илией и Григорием Онисимовым, критическая рецензия Симеона Полоцкого на «Зерцало богословия» Кирилла Транквиллиона-Ставровецкого, критика Евфимия Чудовского в отношении «Венца веры» Симеона Полоцкого, а также сочинение протопопа Аввакума «Снискание и собрание о божестве и о твари», содержащее полемику с апокрифическими элементами картины мира. Прослеживается сдвиг акцента критики космологических построений с проблемы номинации на вопрос математической познаваемости мира, а также усиленное внимание книжников к источникам информации. Ключевые слова: Лаврентий Зизаний, Симеон Полоцкий, Евфимий Чудовский, протопоп Аввакум, космология, мироздание XVII в. в западноевропейской интеллектуальной истории прошел под знаменем «коперниковской революции» [Vucinich, p. 10]. В сравнении с бурными спорами о гелиоцентризме в Европе интерес русских книжников к проблематике мироустройства был значительно слабее, что в прошлом нередко служило поводом для оценочных суждений со стороны исследователей [Райков, с. 154; Райнов, с. 281]. Тем не менее изучение источников показывает, что представления о строении Вселенной, а также понимание процесса миропознания были важной составляющей интеллектуального дискурса в России в XVII в. Не останавливаясь на проблеме объема мироведческих знаний, бытовавших в указанный период в России, сосредоточимся на вопросах, вызывавших споры, дискуссии, полемические выступления и критические высказывания. В настоящей статье будут рассмотрены наиболее известные и показательные эпизоды, отражающие разные позиции по вопросам миропонимания, среди которых выделяются прения Лаврентия Зизания с московскими справщиками (1627 г.) и полемика Евфимия Чудовского с «Венцом веры» Симеона Полоцкого (после 1670 г.), нашедшая свое отражение в сочинении « Остен» (1690 г.). Далее рассматривается критика некоторых космологических представлений уже самим Симеоном Полоцким, выраженная в записанной встрече с Николаем Спафарием (1671 г.) и в его критическом разборе труда «Зерцало богословия» Кирилла Транквиллиона- Ставровецкого (1679 г.). Последним предметом анализа будут выпады протопопа Аввакума против апокрифических представлений о миротворении, представленные в его сочинении «Снискание и собрание о божестве и о твари» (1672 г.). мироздание космологический зизаний
Итак, одним из первых эпизодов, когда проблематика описания мира в исследуемый период стала предметом полемики, были прения западнорусского просветителя Лаврентия Зизания с московскими справщиками богоявленским игуменом Илией и Григорием Онисимовым по поводу «Большого катехизиса» в 1627 г. В ходе третьего прения был. поднят вопрос устранения справщиками фрагмента, в котором объяснялось строение мироздания, основанное, по всей видимости, на схоластической адаптации модели Аристотеля - Птолемея1. На факт устранения фрагмента указал сам автор сочинения, отметив, что, хотя представленная ему правленая рукопись «зело добра и мудра», некие пассажи вызывают сомнения: «кабы не все с моего переводу писано, кабы иное переступлено»2. Московские справщики ответили, что по (прямому) указанию Филарета были удалены фрагменты, повествующие о небесных кругах, планетах, зодиаке, затмении, громе и молнии, кометах и прочих звездах, поскольку «те статьи из книги острологии, а та книга острология взята от волхвов елленских и от идолослужителей, ино туто в книге к нашему правоверию несходна»3. Таким образом, удаление фрагмента было основано на подозрении в заимствовании информации из языческих источников, более того, связанных с астрологией, отношение к которой в России в данный период варьировалось от подозрительного к неприязненному [Симонов, с. 62-63].
Зизаний, очевидно, воспринял обвинение в заимствовании из астрологической литературы в ключе прогностики и влияния небесных тел на человека. По его словам, он не писал ничего о воздействии звезд на судьбу, только лишь написал «ведомости ради» о том, что человек - тварь Божия, как и все остальное. Справщики все равно остались недовольны, обвинив Лаврентия в том, что он «имена звездам выбирал, а иные речи от своего умышления прилогал и не прямо объявлял»4. Справщикам не понравилось объяснение природы грома и молнии, упоминание зодиака как такового и «животных имен». Зизаний осторожно поинтересовался, как вообще тогда можно писать о звездах. Полученный ответ гласил, что писать надо в точном соответствии с буквой книги Бытие, и, поскольку там упоминаются только Солнце и Луна, обо всем остальном писать не положено: «...како Моисей написа: и сотвори Бог две светиле великия и звезды и постави их Бог на тверди небесней, яко светити по земли и владети днем и нощию, и розлучити между светом и между нощию, а животными и зверями не рек Моисей»5. На вопрос, как тогда объяснять движение светил, был дан ответ, что те возникают под действием ангельских сил, причем справщики процитировали совершенно не связанный с этим утверждением фрагмент из Второзакония (Втор 32: 8) и, без указания, путешествующий из текста в текст фрагмент о служебных духах - ангелах грома, молнии, дождей и т. д., уходящий корнями в тексты Епифания Кипрского, «Космографию» Козьмы Индикоплова и книгу Еноха [Космологические произведения, с. 394].
Лаврентий Зизаний, по всей видимости, не считал принципиальным, как именно писать о мироздании, поскольку он безропотно принял правку, о чем также сообщается в прении6. Учитывая, что дискуссионных вопросов в его тексте было намного больше [Корзо, с. 304316], а сам по себе катехизис не был естественнонаучной книгой, удивления данный факт не вызывает. В правленом тексте появились служебные ангелы (правда, с оговоркой «нецыи реша»)7, каких-либо описаний геоцентрической системы нет, как и вообще сколь-либо детального разбора строения мира. В довольно размытом тексте остались лишь немногие отклонения от канонического текста книги Бытие, например, то, что «в начале сотвори Бог небо и четыре стихия»8, а вот все остальное создавалось уже из стихий. Тем не менее и здесь Зизаний не отступает от патристической традиции, так как и в Шестодневе Василия Великого9, и в «Точном изложении православной веры» Дамаскина10 стихии как первоэлементы также упоминаются.
Отказ московских справщиков принимать давно уже известную по текстам Дамаскина и Иоанна экзарха Болгарского астрономическую терминологию [Баранкова, Мильков, с. 61] и возврат к буквалистской трактовке миропонимания на основании библейских текстов свидетельствует, во-первых, об охранительских настроениях периода реакции во время патриаршества Филарета [Панченко, 1977, с. 101]. Во-вторых, здесь прослеживается особое значение, приписываемое номинации и денотации в русской культуре XVII в., особенно остро проявившим себя позже, уже во время раскола [Успенский, с. 317]. Несмотря на то что внешние признаки «кампании» по пресечению распространения книг украинско-белорусской печати носили, по мнению исследователей, в первую очередь политический характер [Булычев, с. 49, 108], факт правки все же можно считать принципиальным, так как редактируется все, что может потенциально нести в себе некую «латинскую» тень, даже в случае, когда пристальное изучение канонических текстов не оставляет сомнений в допустимости транслируемой космологической информации и не дает оснований для подобной подозрительности. Программа изоляционизма патриарха Филарета, запретившего ввозить, хранить и читать европейские книги, в том числе издания единоверных белорусских и украинских типографов, во многом брала контрреформацию как образец11. В итоге уже после Филарета сложилась весьма оригинальная ситуация: тексты, опирающиеся на классическую систему Аристотеля - Птолемея в богословском контексте, воспринимаются критически (примером может служить опущение космологического введения к космографии Меркатора переводчиками [Райков, с. 51]), а несколько позже переводные тексты, лишенные какой-либо богословской составляющей (как переведенный в конце 1650-х годов «Атлас Блау», содержащий и упоминание гелиоцентрической системы), просто не замечаются критиками и продолжают свое ограниченное бытование в качестве научной литературы [Райков, с. 117-132].
Отдельного внимания заслуживает «семиотический» аргумент справщиков. С одной стороны, их обвинения в заимствовании наименований небесных тел и объектов из «острологии» выглядят формалистской придиркой, с другой стороны, такая мысль не могла возникнуть самостоятельно, сама по себе. Внимание к тексту как отражению некой сакральной действительности, где нет места вымыслу и вольности, проявляется уже в момент прений. Если развить тезис справщиков, то их аргументы могли бы выглядеть следующим образом: согласно книге Бытие (Быт 2: 19-20), Бог дал право человеку давать имена лишь существам мира подлунного, тогда как мир надлунный остается исключительно в области, недоступной человеческому разуму. Следовательно, человеку не подобает не только пытаться проникнуть в тайны мироздания, но и брать на себя смелость давать имена небесным объектам, переводя их тем самым в область человеческого слова и знания.
Почти полвека спустя богословское сочинение другого западнорусского автора - Симеона Полоцкого - подверглось нападкам со стороны Евфимия Чудовского, в том числе за «космологическую» часть. Однако критика Чудовского по отношению к «Венцу веры» Полоцкого сосредотачивается на иных аспектах познаваемости мира. Скрупулезно выписав все сомнительные пассажи из трактата, Чудовский обратил особое внимание на компилятивное описание Вселенной (ГИМ. Синодальное собр. № 396 (далее - Син. 396). Л. 21 об.-24), представленное Полоцким в схоластическом ключе и снабженное значительным количеством «фактографии», то есть сведений о расстояниях небесных тел до Земли и т. п. (ГИМ. Синодальное собр. № 286 (далее - Син. 286). Л. 29-37). Именно эта информация и стала для Евфимия Чудовского основным объектом критики, позже практически целиком приведенной в полемическом сочинении «Остен» и прозвучавшей в составленной Чудовским речи патриарха Иоакима, официально осуждавшей сочинения как Симеона Полоцкого, так и других западнорусских книжников12.
Само по себе описание мироздания, приведенное Полоцким в «Венце веры», было почерпнуто в первую очередь из сочинения XIII в. «Compendium theologicae veritatis» [Чадаева, 2017, с. 142-144] и представляет собой довольно классическую выжимку из схоластической интерпретации модели Аристотеля - Птолемея. В тексте приводятся «верения, а не ведения ради» различные числовые данные, включая расстояния от Луны, Солнца и пяти планет септенера до Земли (Син. 286. Л. 33), общий объем эмпирея (Син. 286. Л. 33 об.), размер Земли (Син. 286. Л. 36) и несколько противоречащих друг другу данных о расстоянии от Земли до эмпирея, собранных из разных источников (Син. 286. Л. 36 об.), включая длительность пути от центра Земли до эмпирея (8000 лет со скоростью 80 миль в час), скорость падения жернова с неба до земли (92 года со скоростью 200 миль в час) и оловянного круга (400 лет).
Ссылаясь на святоотеческий авторитет, а именно Василия Великого и Иоанна Златоуста, Евфимий Чудовский в своем критическом разборе указывает на то, что человеческому разуму недоступно понимание размеров земли и неба, а в Священном Писании данная информация не приводится, и настоятельно требует от «венцеписателя», чтобы тот предоставил информацию об источниках данных сведений: «...венца писатель: киим разумом и чиим повествованием написа меру небесе и светил и земли: ниже бо аще Моисей боговидец и законоположитель богонаученый, написавый о здании небесе и светил и земли, меру сказа, ниже ин кто от святых. Подобаше поведати венцеписатели... кто писа о сем и предаде» (Син. 396. Л. 27 об.). В том же духе построен и текст осуждения сочинений Полоцкого на церковном соборе 1690 г., тон которого даже в известной мере ироничен, так как указывается, что «[писатель] сия меры и числа поведая, не сказа, коликими леты сатана, низверженный с небесе, низъде в бездну; удобно бо меры и разстояния оная по тонку ведавшу, и сие ведети и поведати»13. Основной акцент в официальном осуждении всего текста делается на уже упомянутых фантастических рассказах о расстоянии от Земли до эмпирея и даже на указании окружности Земли.
Согласно обвинению, главной проблемой в тексте Полоцкого являются как фантастические и недостоверные данные, так и отсутствие достаточной обоснованности космологических представлений с помощью текстов авторитетных святых отцов. Более того, по мнению Чудовского, отцы церкви прямо указывают на недопустимость попыток проникнуть в тайны мироздания, например, Иоанн Златоуст в 19-й Беседе о Послании к ефесянам утверждает, что человек, не пытающийся объять необъятное, мудрее суемудрствующих14, а также в 7-й Беседе о Первом Послании к фессалоникийцам о том, что человеку не дано знать размера Земли, следовательно, не следует любопытствовать15. Кроме Златоуста, Чудовский ссылается также на Шестоднев и «Толкование на книгу пророка Исаии»16 Василия Великого, где отчетливо проводится мысль о недопустимости попыток измерить небо и даже землю, так как Моисей «умолчал о касающемся до нас, как о бесполезном», а потому необходимо «разуметь, как написано», то есть трактовать Писание буквально. Последняя ссылка Евфимия - на «Панарион» Епифания Кипрского, который, впрочем, к предмету обсуждения не имеет большого касательства, так как ересь птолемеев, против которой обращено цитируемое обличение, не имеет много общего с попытками описать мир как количественно измеряемую систему17.