Дым
Повесть. Русский вестник, 1867, март
Главный герой этой повести есть, очевидно, Литвинов; его чувствам, волнениям и действиям отведено в рассказе самое большое место; ему достается то, что достается только избранным, именно любовь -- даже не одной, а двух, далеко выдающихся над общим уровнем женщин: ослепительной Ирины и ангельской Татьяны; наконец, из его мыслей, из его рассуждений о собственных его приключениях, взято и самое слово "Дым", которым так многознаменательно обозначена повесть.
Итак, хотя ошибка невольно напрашивается, но ошибиться невозможно: Литвинов -- главное лицо. Что же это за герой?
Подобно прежним героям г. Тургенева это мелкопоместный владелец, человек средней руки; подобно прежним героям он взят в цветущую эпоху жизни -- главные события совершаются с ним, когда ему наступает тридцать лет. Но затем начинается новое. Литвинов, как оказывается, человек положительный (стр. 127), предусмотрительный, благоразумный (стр. 108), честный и справедливый (стр. 95), человек прямой и всегда говорящий правду (стр. 72), человек живой, а не мертвая кукла (стр. 67 и стр. 74), дельный, несколько самоуверенный малый (стр. 8), спокойный и простой (стр. 11).
Вот какими похвальными чертами рисуется герой. Он стоит далеко выше окружающей его толпы юношей, так, что и смело обрывает их, как власть имущий, и возбуждает их удивление. Восторженный Бамбаев так говорит о нем с приятелями: "Видите вы этого человека? Это камень! Это скала! Это гранит!!!..." (стр. 86).
Ну, а дальше? Какие взгляды, какие вкусы у этого человека? По тщательному исследованию оказывается, что Литвинов не имеет никаких политических убеждений (стр. 19) и равнодушен к родной словесности (стр. 147). У этого положительного человека существует, однако же, одно пристрастие. "Пожив в деревне, он пристрастился к хозяйству" и потому отправился за границу и там четыре года изучал агрономию и технологию" {стр. 10).
Вот вам и весь герой. В нем ничего нет, кроме благоразумия и честности. Этому человеку не о чем думать и нечего говорить, и он, действительно, ничего не говорит, а только слушает, что говорят другие. Совершенно ясно, что, несмотря на похвалы, расточаемые Литвинову и автором и другими лицами, автор не мог даже порядочно заинтересоваться такою будничною, бесцветною личностью. Тургеневу ли не знать, как рисуются интересные лица, Рудины, Базаровы, как схватывается в них каждая черта, каждое слово, каждое движение и как все вместе составляет отчетливый, ясный образ! В отношении к Литвинову автор и не пытается сделать что-либо подобное, и образа перед нами никакого нет.
Между тем ведь ясно, что в нем автор хотел изобразить одного из представителей современной молодежи, из тех трезвых или отрезвленных людей, которые теперь нужны для России, которые имеют принести пользу своим землякам (стр. 10), которым в настоящую минуту принадлежит деятельность, жизнь, будущность. Но, как видно, не знает этих людей художник или и знает, да нет у него к ним сердечного внимания.
С Литвиновым, судя по его натуре, не должно бы случаться никаких особых приключений; "но,-- как замечает автор,-- природа не справляется с логикой, с нашею человеческою логикой; у ней есть своя, которой мы не понимаем и не признаем до тех пор, пока она нас, как колесом, не переедет" (стр. 127). Вот в силу такого-то, таинственного, но всесильного и неотразимого действия природы (мысль истинно-поэтическая!) и сбылись с Литвиновым происшествия, о которых рассказывает повесть.
Представительницею таинственной природы является некоторая Ирина и по справедливости приковывает к себе все внимание художника и все сочувствие читателей. Ирина весьма сильно заинтересовалась Литвиновым -- гораздо сильнее, чем интересуются им и автор и читатели,-- и тем чуть было не погубила героя. Два раза она сходится с Литвиновым; в первый раз она чуть не вышла за него замуж, во второй раз чуть не убежала с ним от своего мужа. И в том и в другом случае гибель Литвинова была бы неизбежна. В самом деле, и в том и в другом случае Литвинов отдается Ирине весь, всем существом своим; Ирина же скоро чувствует, что не может отдаться Литвинову вся, всеми своими мыслями, чувствами и потребностями. И в том и в другом случае Литвинов целиком заполнен только частью Ирины, только внешнею ее прелестью, обаянием красоты; души ее он не понимает и по складу своего ума совершенно не способен понять ее и сродниться с нею. Таким образом, после того, как два раза эта женщина обращала на него порывы своей страстности, после того, как он даже владел ею, она все-таки не стала для него понятною и знакомою: через два года в его душе Ирина "побледнела и скрылась, и только смутно чуялось Литвинову что-то опасное под туманом, постепенно окутавшим ее образ" (стр. 153).
В первый раз, когда Ирине довелось сойтись с Литвиновым, она была семнадцатилетней девушкой, а он двадцатилетним юношей, студентом. Красота Ирины была так поразительна, что "он влюбился в нее, как только увидал ее" (стр. 36). С ее стороны, вероятно, было не то: любовь к Литвинову явилась как отзыв на его любовь, как первое пробуждение женского сердца. Как бы то ни было, он счастлив, он ее жених. Но в девушке говорят еще другие инстинкты. Она возмущается тем, что сама ходит замарашкой, что Литвинов часто бывает вовсе не distinguê. Не то с Литвиновым: "Ирина вполне завладела своим будущим женихом, да и он сам охотно отдался ей в руки. Он словно попал в водоворот, словно потерял себя... Размышлять о значении, об обязанностях супружества, о том, может ли он, столь безвозвратно покоренный, быть хорошим мужем, и какая выйдет из Ирины жена, и правильны ли отношения между ними, он не мог решительно: кровь его
загорелась, и он знал одно: идти за нею, с нею, вперед и без конца, а там будь что будет!" (стр. 39).
Ивсе-таки -- какая сила и нежность в чувстве Ирины: Наступает минута испытания -- бал в дворянском собрании, где будет и двор. Ирина отказывается ехать. Так верно знает она себе цену, так хорошо понимает, что может случиться на этом бале. Для Литвинова она отказывается от дороги, открытой ей в высший свет.
Литвинов ничего не понимает. Он сам уговаривает Ирину ехать на бал. Вероятно, и тогда уже мечтавший об агрономии и равнодушный к русской словесности, он не имеет настолько воображения, чтобы представить, что делается и может сделаться в душе Ирины, чтобы приревновать ее к этому блеску, в котором она будет жить несколько часов, в котором не он, а что-то другое может до конца наполнить ее душу.
Его непонимание раздражает Ирину.
"-- Помните,-- говорит она ему,-- вы сами этого желали". Затем она требует, чтобы его не было на бале.
"-- Покоряюсь,-- отвечает со вздохом Литвинов и, спохватившись, прибавляет:-- Ирина, ты как будто сердишься?
-- О, нет, я не сержусь. Только ты... -- Она вперила в него свои глаза, и ему показалось, что он еще никогда не видал в них такого выражения" (стр. 42).
Очевидно, в этом недоконченном "ты"... и в этом взгляде содержится приговор Литвинову. Ирина ищет над собою власти и управы и ясно чувствует, что она не найдет их в Литвинове. Уже совсем одетая на бал, она еще раз отдается во власть и распоряжение его и опять встречает покорный отказ. Тогда она уже перестает и слушать его и глядеть на него.
Несмотря на все это, Ирина ужасно страдает; она плачет целую ночь, она во всем обвиняет себя и пишет Литвинову, чтобы он простил ее, что она его не стоит.
Литвинов же уже на третий день после бала, после того, как Ирина дважды отказалась его видеть, все еще ничего не понимает.
"Ирина не хочет меня видеть, -- беспрестанно вертелось у него в голове -- это ясно; но почему же? Что такое могло произойти на этом злополучном бале?"
Ипонимает все только тогда, наконец, когда прочитал он записку.
"Все это естественно,-- думает он,-- я всегда этого ожидал... (Он лгал перед самим собою,-- замечает автор: -- он никогда ничего подобного не ожидал)".
Он сомневается в ее страданиях:
"Плакала?.. Она плакала... О чем она плакала? Ведь она не любила меня!" (стр. 47).
Но и в самом порыве отчаяния он чувствует ее превосходство.
"Она, она меня не стоит... вот как!" (стр. 48). Очевидно, если б она решилась удовольствоваться Литвиновым, то он был бы в ее руках, никогда бы ее не понял и был бы несчастлив.
Проходит десять лет. Литвинов опять счастлив. Он изучил агрономию и технологию; у него есть невеста, подруга его детства, Татьяна Шестова, которая, неизвестно зачем, может быть ради некоторого довершения образования, тоже находится за границею, в Дрездене, где и приняла его предложение. Литвинову предстоит жениться и вступить на новое поприще, к которому он вполне готов. Он спокоен и весел.
АИрина? Ирина не нашла себе счастья. Она вступила в высший свет, и даже, в силу каких-то странных обстоятельств, на которые автор набрасывает покров, заняла в этом свете высокое и твердое место. Это видно из того, как она помыкает своим мужем, посылая его к какому-то графу, которого называет дураком (стр. 70), из того, что презрительно смеется над мужем, когда тот вздумал приревновать ее (стр. 93), из того, что она обещает Литвинову, если тот хочет, найти занятия в Петербурге (стр. 134). Но, занимая высокое и твердое положение в высшем свете, Ирина глубоко несчастлива, потому что находит этот свет пустым, глупым и бездушным. У нее нет в нем никаких привязанностей; единственный ее приятель, Потугин, взят ею из другого мира. Это мелкий чиновник из семинаристов, человек, надломленный жизнью и глубоко симпатичный.
И вот они случайно встречаются после десятилетней разлуки. Литвинов все забыл, душа его полна новыми чувствами и заботами. Ирина ничего не забыла; "среди блеска, который ее окружает", она следила за судьбою Литвинова, и никто не успел загладить и вытеснить из ее души этого воспоминания. Поэтому Литвинов встречается с нею холодно, а она ужасно ему обрадовалась.
Но при первой встрече пустые аристократы, среди которых он застает ее, возмущают его гордость, "его честную, плебейскую гордость" (стр. 58), в которой, однако, слишком много щекотливости и слишком мало самоуверенности, и он решается не идти к ней. Однако же и тут, несмотря на свою холодность и отвращение, он не мог не заметить душевной силы и прелести Ирины. "Почему,-- думает он,-- на ней не лежит того противного светского отпечатка, которым так резко отмечены все те другие. Почему, ему сдается, она как будто скучает, или грустит, или тяготится своим положением. Она в их стане, но она не враг" (стр. 59).
Литвинов опять ничего не понимает. "Литвинов взялся за книгу",-- пишет автор; вероятно, за агрономическую, и, конечно, не нашел в ней разъяснения своих мыслей.
Акак должно было поразить Ирину то, что он нейдет к ней! Когда, наконец, Потугин привел к ней Литвинова, она так выражает свою радость: "Наконец-то, наконец, один человек, живой человек, который нашего ничего не знает! И по-русски можно с ним говорить, хоть дурным русским языком, да русским, а не этим вечным, приторным, противным, петербургским французским языком!" (стр. 67).
Но Литвинов начинает чувствовать опасность и тяжело упирается. Он не кланяется Ирине, встретив ее в горах. Вольно подстрекает это Ирину.
"Мне стало,-- говорит она ему на третьем свидании,-- уже слишком невыносимо, нестерпимо, душно в этом свете, в этом завидном положении, о котором вы говорите; встретив вас, живого человека, после всех этих мертвых кукол, я обрадовалась, как источнику в пустыне..." (стр. 74).
"Я протягиваю к вам руку, как нищая, я милостыни прошу, а вы..."
"Я требую малого, очень малого, только немножко участия, только чтобы не отталкивали меня, душу дали бы отвести..." (стр. 75).
А что же Литвинов? "Он не мог себе дать ясного отчета в том, что он ощущал". "Чудачки эти светские женщины,-- думал он, -- никакой в них нет последовательности..." (стр. 76).
Происходит еще свидание, на котором Ирина показывает Литвинову большой свет, и затем все кончено. Литвинов не спит ночь в тяжелых думах. "Он еще удивлялся и недоумевал,-- пишет автор,-- а вот уже перед ним, словно из мягкой душистой мглы, выступал пленительный облик, поднимались лучистые ресницы -- и тихо, неотразимо вонзались ему в сердце волшебные глаза, и голос звенел сладостно, и блестящие плечи молодой царицы дышали свежестью и жаром неги..." (стр. 96).
Литвинов влюблен, как говорится, по уши.
Все ясно, все отчетливо в душе Ирины. Пусть читатели перечтут те немногие, но удивительные страницы, где она является на сцену. Она недаром говорит Литвинову при первой же встрече, что она "ни в чем не переменилась". Какая искренность, простота в каждом ее слове! Сколько задушевности, теплоты, живой, так сказать, горячей прелести!
Напротив, все смутно и тяжело в душе Литвинова. Он отдается страстному чувству не свободно, не радуясь этому наплыву и избытку жизни, а стараясь подавить его и сохранить свое спокойствие. Дело в том, что любовь Литвинова только половинчатая. Он не сочувствует, не сострадает Ирине, он скорее боится ее и смотрит на нее, как на существо более сильное. Его покорила одна ее красота. Опять он чувствует, как в Москве, что он попал в руки Ирины, что он "отчас попал в водоворот" (стр. 97).
Литвинов понимает, что ему следует уехать, но он хитрит сам с собою, как хитрят люди влюбленные, и идет к Ирине, по-видимому, с тем, чтобы проститься, а втайне с тем, чтобы признаться ей в любви и посмотреть, что будет. Действие, произведенное признанием на Ирину, опять совершенно ясное и отчетливое: на лице ее, закрытом руками, происходило вот что: "и страх и радость выражало оно, и какое-то блаженное изнеможение и тревогу; глаза едва мерцали из-под нависших век, и протяжное, прерывистое дыхание холодило раскрытые, словно жаждавшие губы..."
Когда, через два часа, он вернулся к ней, она с своей стороны признается ему в любви. Действие, произведенное на него признанием, вполне сообразно с его состоянием. "Литвинов пошатнулся, словно кто его в грудь ударил". И далее: "он задыхался: восторг, но восторг безотрадный и безнадежный, давил и рвал его грудь" (стр. 103).
После признаний Литвинов решается ехать, потому что, как сказала Ирина, оставаться опасно, страшно... Литвинов, конечно, и уехал бы, точно