так, как он уехал через три дня. Но не так решила Ирина. Она идет к Литвинову, и тот "побежден, но побежден внезапно..." (стр. 105).
В ней загорелась удивительная нежность к этому человеку. Ей было ужасно жаль его и тогда, в Москве, и теперь, и вот она решилась всем пренебречь, всем пожертвовать, чтобы только его осчастливить (стр. 129). Чувства Ирины вполне выражаются в словах, сказанных ею Литвинову на другой день:
"-- О, мой милый! ты не знаешь, как я тебя люблю, но вчера я только долг свой заплатила, я загладила прошедшую вину... Ах! я не могла отдать тебе мою молодость, как бы я хотела, но никаких обязанностей я не наложила на тебя, ни от какого обещания я не разрешила тебя, мой милый! Делай что хочешь; ты свободен, как воздух, ты ничем, ничем не связан; знай это, знай!" (стр. 114).
Какая беззаветная, бесконечная нежность! В ответ на эти слова Литвинов говорит:
"-- Но я не могу жить без тебя, Ирина; я твой навеки и навсегда со вчерашнего дня... Только у ног твоих я могу дышать..."
Он трепетно придал к ее рукам. Ирина посмотрела на его наклоненную голову,
"-- Ну, так знай же, что и я не пожалею никого и ничего. Как ты решишь, так и будет. Я тоже навек твоя... твоя".
Итак, любовь, всесильная страсть покорила себе эти существа и взяла верх над всеми прежними связями и отношениями. Литвинов отказывается от своей невесты и своей будущности. Ирина нарушила свой супружеский долг и готова покинуть свое блестящее положение.
Но что же делать дальше? На минуту страсть покрыла все и не дает любящим видеть своего положения. Но безвыходность этого положения должна же раскрыться, и она раскрывается очень быстро, благодаря душевному разладу, происходящему в душе Литвинова. Ирина весьма справедливо замечает, что это "человек, который сам не знает, что происходит в его душе" (стр. 130). И художник, правдиво изображающий безобразие его чувств, невольно приходит к заключению, что "людям положительным, вроде Литвинова, не следовало бы увлекаться страстью" (стр. 127). В самом деле, Литвинов не хотел любить Ирину и полюбил; не хотел овладеть ею и владел; не хотел отказываться от Татьяны и отказался. Наделавши таких дел, которых не следовало бы делать, и весьма последовательно считая себя за то вором и подлецом, Литвинов думает поправить все тем, что увезет Ирину и навсегда соединится с нею, то есть думает все поправить делом, которое всего менее следует ему делать, которое окончательно погубило бы и его и Ирину.
Ирина согласна. Она первая написала ему, что готова пойти за ним на край света. Но где же ему, такому слабому, "безвозвратно покоренному", с такой сумятицею в голове и сердце, увлечь за собою такую сильную женщину! И потом, чем он наполнит ее жизнь, чем заменит тот блеск, который теперь ее окружает?
Литвинов колеблется и пишет Ирине письмо, в котором просит подумать и "не брать на себя ношу не по плечам". Когда он потом приходит к ней и, заставши ее в слезах, просит объявить ему приговор, она невольно меряет глазами его душу.
"-- Не гляди на меня такими глазами,-- говорит он ей... -- Они напоминают мне прежние московские глаза.
Ирина вдруг покраснела и отвернулась, как будто сама чувствуя что-то неладное в своем взоре" (стр. 139).
Литвинов, по обычаю, не понимает, что приговор уже сказан. Но Ирине не хочется выйти из под обаяния; она, плача, все обещает Литвинову и начинает ласкать его. "День наш -- век наш",-- говорит она благоразумному юноше, и тот ничего не возражает на такое неблагоразумное правило. И до того потерялся Литвинов, до того его отуманила страсть, что он не видит практической несбыточности дела, которое затеял. Он попадает в комическое положение человека, не смеющего самому себе сознаться в нелепости своих планов. По художественной правдивости, автор, столь много восхваляющий своего героя, изобразил, однако, его и в эту минуту, изобразил с сожаленьем, но не без язвительности. Литвинов, положительный, практический Литвинов идет к банкиру занимать деньги! Потом играет в рулетку; "и он действительно,-- замечает автор,-- округлил свой капитал, спустив излишние двадцать восемь гульденов" (стр. 142). Разум его не был, однако, заглушён до конца, до полной слепоты. "Против его воли, мимо его воли, что-то несерьезное, почти комическое проступало, просачивалось сквозь все его размышления, точно самое его предприятие было шуточным".
Таким оно и оказалось. Ирина написала ему, что не может бежать с ним, не в силах оставить свет, в котором она живет.
После бури, поднятой в нем этим письмом, Литвинов наконец принимает твердое решение уехать. (Вообще решительности в нем очень много, по словам автора.) Он извещает Ирину, что отказывается от нее, и, действительно, уезжает, то есть он поступает, наконец, так, как следует, и перестает делать то, чего делать не следовало.
Проходит два года. Литвинов опять счастлив, как и следует быть счастливым человеку положительному. Он мирится со своею прежнею невестою, женится на ней и благоденствует, прилагая к делу свои агрономические познания.
А Ирина? Ирина по-прежнему несчастлива, по-прежнему блистает в большом свете, по-прежнему даже следит за Литвиновым; но только никого нет, кто бы занял в ее сердце какое-нибудь место. Литвинов очень ошибся, когда в порыве негодования думал, что "его заменит тучный генерал, или господин Фиников" (стр. 144).
Вот и вся басня новой повести г. Тургенева. Чему же сия басня научает? Кому в ней сочувствовать и кого осуждать?
Не пожалеть ли Литвинова? Но за что же? Очевидно, таким людям легко живется на белом свете. Обыкновенное их состояние есть состояние спокойствия, веселости и некоторой самоуверенности. Конечно, Ирина
заставляет его несколько страдать. Но у благоразумного юноши достало духу тотчас (через три дня) оторваться от своей соблазнительницы, и затем вся эта история не оставила на нем никакой мрачной тени, никакого неизгладимого следа.
Другое дело Ирина. Она гораздо памятливее и не питает особенно светлого взгляда на жизнь. Когда Литвинов приходит к ней после своего мучительно-вырвавшегося признания, она говорит ему:
"-- Жить, вообще, не легко, Григорий Михайлович, как вы полагаете?" (стр. 102).
"-- Как кому!"-- грубо отвечает непроницательный юноша, желая намекнуть, что ей, вероятно, жить легко, а вот ему -- так очень тяжело. Но, судя по правдивому изображению художника, Ирине не обошлись без страданий ее встречи с Литвиновым, и даже нет сомнения, что на ее долю выпали более жгучие, более живые мучения. Вспомните сцены, когда Потугин уводит ее от квартиры Литвинова и когда она прибегает к отъезжающему вагону. Литвинов постоянно считает себя правым и имеющим на Ирину какието права; она же всегда кается, как виноватая, как нанесшая рану любимому существу.
Но Тургенев давно уже научил нас, как судить в подобных случаях. Мораль, которую он так долго проповедовал, которую он развил и разъяснил в целом ряде прекрасных произведений, заключается в том, что если мужчина не успевает вполне овладеть женщиною, добиться от нее полной, беззаветной любви, то значит, он ее не стоит, он так слаб, так мал, что не может наполнить собою ее душу. Следовательно, Литвинову поделом досталось. Он пигмей перед Ириной, как весьма выразительно и намекает ему на это философствующий Потугин: "Человек слаб, женщина сильна" {Это неправильный перевод с французского: l'homme est faible etc. Правильно нужно перевести: мужчина слаб и пр.},-- говорит он ему в виде предостережения (стр. 84).
Человек слаб, женщина сильна; природа имеет свою непостижимую для нас логику -- вот единственная мораль нашей басни. Она извлечена из нашей русской жизни и показывает нам, что у нас бывают женщины, в которых природа воплощает свою таинственную силу, женщины с таким обилием душевной мощи и прелести, с такою сияющею внутреннею и внешнею красотою, что перед ними все покоряется, и высший и низший свет, как будто перед урожденными царицами, что Потугины и Литвиновы внезапно теряют перед ними все свое благоразумие и решительность. Эти женщины иногда изливают избыток своей душевной жизни на таких людей, как Литвинов; но они не могут навсегда остановиться на Литвиновых, как бы искренно этого ни хотели; над Финиковыми же и изящными генералами они смеются в глаза и потому остаются всю жизнь несчастными и страдающими, так как нигде не находят себе полного ответа равноправной силы.
Итак, Тургенев к числу прежних своих женских образов, которые он один умеет рисовать с таким глубоким пониманием, присоединил новый, который,
по прелести и по несчастливой судьбе, станет рядом с Наташей (в "Рудине"), Асей, Лизой (в "Дворянском гнезде"), Еленой (в "Накануне")...
Но что же это? Куда мы зашли, следуя, однако, по стопам поэта, руководясь его ясными указаниями? Мы пришли к заключениям, которые прямо противоречат словам поэта, буквальным выражениям его повести. Насколько все лица повести хвалят Литвинова, настолько же они осуждают Ирину. Только сам поэт, сам рассказчик не решился коснуться ее ни единым словом. Но, по словам Потугина, эта женщина испорчена до мозга костей (стр. 84); ее недовольство своим положением Литвинов называет развращенною меланхолиею модной дамы (стр. 142); наконец, сама она, вечно виноватая и вечно кающаяся Ирина, пишет, что яд слишком глубоко проник в нее, что, видно, нельзя безнаказанно в течение многих лет дышать этим воздухом (стр. 143). И таким образом, вся повесть превращается, в глазах Литвинова, в рассказ о безнравственности высшего света и о гибели, уготовляемой светскими дамами неопытным юношам (стр. 118). Посмотрим, однако, в чем состоит эта испорченность, этот яд. Образ Ирины далеко не дорисован художником, но те черты, которые он уопел набросать, очень ясны. Ирина любит роскошную, блестящую светскую жизнь. Но роскошь, как замечает одна из героинь г. Тургенева (Зинаида в "Первой любви"), -- красива, следовательно, имеет непререкаемое право на любовь. В самом "Дыме" граф Рейзенбах весьма остроумно замечает по поводу этого, что "мед сладок" (стр. 48). Что же касается до пустоты и пошлости, скрывающейся под блеском и роскошью в высшем свете, то Ирина их ненавидит всею душою. На ней самой не лежит "противного светского отпечатка" (стр. 59); "она никогда не гнушалась людей, низко поставленных, и графиня не раз пеняла ей за ее излишнюю, московскую фамильярность" (стр. 120); Ирина даже не равнодушна к русскому языку (стр. 67).
Итак, где же испорченность? Не в том ли, что она полюбила Литвинова? Да ведь это -- новое доказательство правильности ее симпатий, если судить по словам автора. Итак, все обвинение против Ирины заключается в том, что она не ушла с Литвиновым. Но спрашивается, взамен той, хотя призрачной, но блестящей жизни, которую она любила, что предлагал ей с своей стороны Литвинов? Какой мир, какую жизнь, какую деятельность, какую пищу для жадной души? Ничего, кроме собственной особы. Ну, если этого оказалось мало, то не другие же виноваты. Литвинов даже не Рудин с его неистощимым, увлекательным энтузиазмом, не Базаров, с которым, по выражению Одинцовой, "говоришь -- точно по краю пропасти ходишь"; Литвинов просто -
-потерявшийся мальчик; из-за чего же тут жертвовать жизнью?
Аведь она чуть не пожертвовала! Чем жалеть Литвинова, не лучше ли немножко ее пожалеть? Мы решительно становимся на сторону почтенного Созонта Ивановича, который так хорошо знает Ирину; заметив отношения ее к Литвинову, он говорит ему: "Но я за нее боюсь... я боюсь за нее" (стр. 119).
"-- Много чести, господин Потугин",-- иронически отвечает Литвинов. Но, как бы то ни было, честь эта досталась господину Литвинову.
Возьмем дело с этой, так сказать, мужской точки зрения. Тогда окажется, что
"Дым" повествует о том, как обольстительные юноши, подобные Литвинову, опасны для светских дам, как один из них чуть не погубил до конца одну из блистательнейших цариц великосветского общества.
Вот мы и довели до конца это трудное разбирательство. Мы изложили дело подробно для того, чтобы читатель мог отчетливо судить, насколько правильно заключение, выводимое из рассказанных событий самим автором. Это заключение он влагает в размышления Литвинова, которым тот предается, уезжая из Бадена и глядя на дым, вылетающий из трубы паровоза.
"Он глядел-глядел, и странное напало на него размышление... Он сидел один в вагоне; никто не мешал ему. "Дым, дым", -- повторил он несколько раз;
ивсе вдруг показалось ему дымом, все, собственная жизнь, русская жизнь, все людское, особенно все русское" (стр. 150).
Положительно нет ничего в повести, что оправдывало бы такое странное размышление, даже ничего такого, что вязалось бы с ним.
Не дым ли высший свет? Конечно, не дым, если в нем являются такие сильные и прелестные женщины, как Ирина. Обладая всем, что есть хорошего в этом свете, они протестуют против его пошлости и пустоты, они неустанно язвят его и ищут для себя какого-нибудь выхода. Эти ищущие и страдающие силы, конечно, представляют прекрасный задаток. Как искренни они в своих исканиях, видно из того, что, будь Литвинов крошечку пошире и покрепче, Ирина отдалась бы ему безвозвратно.
Что же касается до низшего света, то тут дела обстоят еще благополучнее. Оказывается, что тут при помощи одного изучения агрономии и технологии можно быть веселым, спокойным и несколько самоуверенным, можно почти неотразимо привлекать к себе цариц высшего общества, не видящих вокруг себя подобных светлых личностей, и, наконец, можно достигнуть полного счастья, можно найти девушку, у которой "золотое сердце, истинно ангельская душа" (стр. 116), и навсегда соединить с нею свою судьбу.
Серьезно, мы находим в повести Тургенева слишком много счастья; на этот раз он слишком на него расточителен. Ни одного из прежних своих героев он не наделял счастьем так легко и так надолго, как Литвинова. Кроме несчастного Инсарова1, так быстро умершего, Тургенев даже не женил ни одного из своих героев и не давал им удачи в любви. Мы уже говорили, какая здесь крылась мораль. Мораль все та же со времен Онегина и Татьяны. Русское общество имеет так мало крепких основ, так сильно поражено различными недугами, что в нем трудно быть счастливым, ибо для счастья требуется прочный строй жизни, требуется атмосфера, в которой бы спокойно
исвободно могли раскрываться душевные силы.
Как не сказать после этого, что Литвинову дешево досталось его счастье! Современные недуги прошли мимо него, и никакое сильное внутреннее стремление не беспокоило его.
Итак, откуда же отчаянная мысль, что все человеческое дым? Нужно говорить правду, это мысль не Литвинова, а самого г. Тургенева. Вот уже третье произведение, в котором проглядывает эта мысль. "Призраки", "Довольно"2, "Дым" -- все это вариации на старинную тему: суета сует и