земли, принадлежавшие отдельным мелким феодалам, где не было общин. Их называли музаре, иджарадар, ад-жир (позднее — райат-и пайикашт) и др. Они не были налогоплательщиками в отличие от общинников, чем объясняется крайняя немногочисленность сведений о них в источниках. Не исключено, однако, что удельный вес труда крестьян-арендаторов уступал по объему труду общинного крестьянства в общественном производстве. Арендаторы и на общинных, и на частновладельческих землях находились в феодальной зависимости. Общинники, имевшие право владения и распоряжения землей, могли выступать как мелкие феодалы, получатели ренты от наследственных или ненаследственных арендаторов.
На своих полях полноправные общинники использовали также труд низкокастовых и неприкасаемых — чамаров, дхеров, иногда — лишь в страдную пору. Последние получали от хозяина земли пищу, определенную плату или клочок земли для возделывания. Положение этих кабальных наемников было полукрепостным, полурабским. Именно эта прослойка составляла самую угнетенную часть земледельческого населения.
Существовали общины различных типов. Они отличались специфическими, присущими данному типу формами присвоения земли, видами локальных и межлокальных связей. Общины состояли из индивидуальных или больших семей, объединенных в кастовые группы.
Преобладающим типом общины в XVI—XVII вв. была соседская. Она лишь относительно может рассматриваться как пережиток первобытной
182
общины. На протяжении средневековья общины распадались и вновь возникали, воспроизводя самое себя, что порождало у их членов представление об извечности и неизменности общинных институтов. В XVI— XVII вв. территориальная община представляла собой интегральную часть феодального общества, и в ней находили отражение многие из социальных и кастовых противоречий, характерных для него.
Топографическая близость членов локальной группы определяла во многом то, что люди в общине были связаны не только экономическими, но и личностными отношениями. Эти локальные группы имели также и функции культурного общения. Община была миром, в котором жил индивид, единственным полем его духовного контакта и получения информации. Ее функции кроме культурного общения были многообразны и встречались, видимо, в различных комбинациях. Это — функции организации производства, регулирования землепользования, упорядочения налогообложения, организации вооруженного сопротивления, обеспечения своего социального доминирования.
К XIX в. традиционные натуральные отношения в деревне предстают в значительной мере подорванными: растущая часть производственных и потребительских нужд общинных землевладельцев удовлетворялась мелкими товаропроизводителями. Возможно, что элементы этого явления складывались еще в могольский период, отмеченный весьма высоким для эпохи средневековья развитием товарно-денежных отношений.
Система натурального обмена услугами известна в более поздней литературе как система джаджмани. Хотя в натуральном обмене были заинтересованы обе стороны — и землевладельцы,
иремесленники, в их отношениях изначально присутствовал элемент неравноправия и эксплуатации первыми вторых, что было обусловлено поземельной зависимостью от общины слуг и ремесленников, считавшихся обычно неприкасаемыми и проживавших в некотором отдалении от деревни или на ее окраине.
Внутриобщинное разделение труда на натуральной основе соответствовало относительно невысокому уровню общественного разделения труда. В этих условиях оно обеспечивало как воспроизводство земледельческих хозяйств, так и автономию общинных коллективов. Торговля и ремесло в аграрном обществе Индии были менее престижными, а кастовый статус занимавшихся ими людей — относительно невысоким. Однако существовали определенные различия в положении торговцев и ремесленников. Агент голландской Ост-Индской компании Пельсарт, посетивший Индию в 30-х годах XVII в., заметил: «Чем бы ни торговал лавочник —
специями, лекарствами, фруктами, хлопчатобумажными изделиями, тканями или чем-нибудь еще, он пользуется большим уважением, чем ремесленники. Некоторые из них весьма состоятельны, но
иони испытывают на себе произвол правителей и чиновников, страдают от доносов. Знать может требовать от них товары по низким ценам». Дабы избежать притеснений, купцы часто искали себе влиятельных покровителей среди знати. Унижаемые и обираемые властями, купцы скрывали свое богатство. Их протест против произвола обнаруживал
183
себя в петициях-жалобах, с которыми они обращались к падишаху. В 1664 г. Аурангзеб сместил чиновников, произвольно поднявших пошлины, так как купцы в своей жалобе угрожали оставить Сурат, где они торговали. В некоторых случаях купцы осуществляли свои угрозы прекратить торговлю.
Среди торговцев существовало множество кастовых и имущественных групп. Наиболее богатыми
ивлиятельными были индусы-банья, относимые к варне вайшьев, мусульмане-бохра, джайны, парсы. Однако некоторые виды торговли (в частности, солью) считались занятием непрестижным,
изанимавшиеся ими причислялись к неприкасаемым.
Богатые купцы вели обширную торговлю в Индии и за ее пределами. Их опыт и изощренность в делах коммерции поражали европейских торговцев, вынужденных прибегать к их посредничеству для заключения торговых сделок с местным населением. Деятельность европейских торговцев, отрицательно сказываясь на доходах местных купцов, вызывала их недовольство. Известны случаи, когда они требовали от властей запретить иностранцам торговать в индийских городах и закупать индийские товары.
Ремесленные и торговые касты выполняли многие функции, присущие европейскому цеху. Следование принципу строгой эндогамии обеспечивало наследственность профессии. Как писал Ф.Бернье, ремесленник «не стремится улучшить положение, в котором он очутился по рождению. Вышивальщик воспитывает своего сына вышивальщиком, сын золотых дел мастера становится золотых дел мастером. Городской врач воспитывает сына так, чтобы он стал врачом. Никто не берет жен иначе как из своей профессии, и этот обычай почти столь же строго соблюдается магометанами, как и индусами, которым он прямо предписывается законом».
Каста обеспечивала ее членам взаимопомощь, кастовая система служила гарантией сбыта изготовленной продукции, обеспечивала сохранение секретов производства. От цеха ее отличал ряд других черт, прежде всего большая замкнутость, упомянутая выше эндогамия. Однако специализация и диверсификация ремесел приводили к появлению все новых профессий — каст и подкаст, или к размыванию касты, члены которой переходили к новым профессиям, а также к расширению традиционного круга профессий, предписываемых данной касте.
Ремесленники одной профессии в городах проживали обычно компактно в особых кварталах (пура, махалла), формируя своеобразную квартально-кастовую общину соседства. Особые помещения отводились для собраний общины. Здесь находился храм божества-покровителя данной касты. Население однокастовых кварталов (а они преобладали) нередко собой представляло экзогамную группу родичей, называвших друг друга «братьями»; девушки и вдовы считались дочерьми общины и пользовались коллективной защитой.
Известны также многокастовые городские кварталы. Так, квартал-пура Панчала в Ахмадабаде получил свое наименование от общего названия пятерки ремесленных каст, составлявших ее население, — кузне-
184
цов, плотников, золотых дел мастеров, медников, горшечников. Квартально-кастовая община была своего рода аналогом института сельской общины: каждый житель квартала был владельцем земли, на которой располагался его дом. Но он не мог продать или заложить землю кому-либо из чужаков, не предложив ее сначала жителям данного квартала. Это сближало городские общины с сельскими. Однако отсутствие в городе, в отличие от деревни, доминирующей землевладельческой касты создавало иную социальную обстановку. Вместо отношений поземельной и личной зависимости, которые существовали в деревне между высококастовыми общинниками и остальным населением, каждая из городских общин в вопросах землевладения была вполне самостоятельной по отношению к другой, даже была высокой.
Всеми делами городских кастовых общин, как и сельских, заправляли советы. В ремесленных, как и в сельских, общинах они именовались панчаятами, в кастовых общинах купцов — махаджанами. Возглавлявшие их наследственные старшины занимали особое положение; через них происходили сбор налогов, а часто и распределение заказов.
Кастовость торговли и ремесла не исключала появления в позднее средневековье (еще в доколониальный период) надкастовых и кросскас-товых объединений купцов и ремесленников. Не случайно, что это наблюдалось ранее всего в Гуджарате — области высокого развития рыночных отношений.
При Моголах кастовые общины городских ремесленников и торговцев находились в подчинении феодальной администрации города. В «Аин-и Акбари» Абул-Фазла среди прочих рекомендаций и предписаний правителям областей и чиновникам содержится инструкция градоначальнику-
котвалу, в которой говорится: «В каждой касте ремесленников пусть назначит он одного из них начальником, а другого — даллалом (маклером) и с их ведома составит перечень покупаемого и продаваемого ими. Ежедневные записи пусть посылает в казну».
Нет сомнений в том, что фискальная администрация Моголов проникала в корпоративную структуру городских общин, присваивая или дублируя некоторые функции городских кастовых общин. При Аурангзебе, согласно его указу, чиновники взимали сбор в размере 1,5 рупии с «чужаков» — чесальщиков хлопка и маслоделов, которые, «придя из других мест», поселялись, естественно, на территории той или иной существующей кастовой общины. Специальный налог взимался чиновниками с купли-продажи домов в городских кварталах (2,5 рупии на каждые 100 рупий цены проданного дома). Прежде чем овладевший специальностью ремесленника — вышивальщика, ткача и др. — приступал к работе, он был обязан уплатить определенный налог. «Противным религии» объявил Аурангзеб сохранение кастами секретов производства.
С феодальными элементами в городе и феодальной государственной администрацией сращивалась верхушка городских общин. В Гуджарате богатый купец, глава общин джайнов-шраваков, Шанти Дас был назначен согласно указу Джахангира нагарсетхом (букв, «глава города») с функциями градоначальника: от контроля за торговлей и поддержания
185
чистоты в городе вплоть до подавления беспорядков и содержания в исправном состоянии городских стен и укреплений. Должность нагарсетха после смерти Шанти Даса занимали представители его «дома», в частности его внуки.
Несмотря на существование среди торговцев и городских ремесленников множества кастовых групп, в социальном плане они представляли собой некую общность, именуемую в источниках
«люди базара» (базары, мардум-и базар), «люди города» (шахри, мардум-и шахр) и др. Эта общ-
ность определялась местом торговцев и городских ремесленников в системе экономических отношений как носителей товарно-денежных отношений и их общим бесправием, делавшим возможным внеэкономическое принуждение. Безраздельное политическое господство феодалов в городе и устойчивость касты были серьезными препятствиями на пути к формированию сословия горожан, подобного европейскому бюргерству.
Могольская империя была государством типа феодальной деспотии, не знавшей сословного представительства и выборных органов. Стоявший во главе ее государь (падишах) пользовался неограниченной властью. В Могольской империи, деканских султанатах и в раде других государств, где ислам был официальной религией, государи представляли интересы прежде всего мусульманской знати, являвшей собой верхнее звено властной цепи. В Могольской Индии большая часть эмиров и других мансабдаров были завоевателями или мигрантами (или их потомками) из Средней Азии, Ирана, Афганистана. Среди мансабдаров были и представители местной знати, индусы по вероисповеданию.
«Столпами государства» считались должностные лица, возглавлявшие важнейшие ведомства: во главе налогового ведомства стоял диван или аазир; мир-бахши ведал военными делами; мастерскими и многообразными «службами» короны — мир-саман; садр-ус-судур (он же кази улкуззат) был уполномочен вести дела мусульманского духовенства. Все они назначались падишахом, так же как наместники в провинциях-суба, градо-начальники-котвалы больших городов. Каждый из высших должностных лиц представлял падишаху кандидатуры чиновников своего штата на предмет назначения им жалованья, денежного или в виде земельного пожалования. Чиновники, получавшие денежное довольствие, были известны как накди (от накд
— наличные). Подавляющая часть крупных должностных лиц, включая военачальников, получала земельные пожалования (джагиры).
Формально пожалование джагира считалось передачей государем ман-сабдару своего права на получение с населения определенной территории (деревни, группы деревень, округа) причитающихся казне налогов. Джагиры нередко отбирали у мансабдаров в знак немилости или меняли на другие. Падишахскими указами устанавливались размер и форма изъятия джагирдаром государевой доли дохода земледельческих хозяйств; диван и чиновники его ведомства могли требовать у джагирдаров отчета об их доходах и расходах, следить за выполнением джагирдаром условий пожалования (содержание того или иного войскового контингента, выполнение какихлибо административных функций). На практике, одна-
186
ко, джагирдары сплошь и рядом нарушали условия пожалования, не набирая положенного числа воинов. Нередко они жили в джагирах с семьями, сами определяли размер изымаемой доли
продукта, через своих управляющих-агентов взимали ее, передавали джагир по наследству. Как феодальный институт джагир был аналогичен западноевропейскому бенефицию, однако частные права субъекта этой формы землевладения были более ограниченными, чем у бенефициария и тем более ленника.
В руках государя сохранялись фактически лишь земли халисе (букв, «выделенный», «особый»; хорошим переводом могло бы служить известное слово «опричный»), которые находились в ведении чиновников фиска. Доход с этих земель шел на строительство крепостей, содержание падишахского двора, гарема, арсенала и конюшен, личной гвардии, государственных кархане и служб (буютат).
Доход с коронных земель существенно уступал совокупности доходов с джагиров. По подсчетам индийского историка Ширин Мусви, основанных на данных «Аин-и Акбари», примерно от 67 до 76% суммы налога попадали в карманы мансабдаров-джагирдаров; от 24 до 33% составлял доход с земель халисе. Вероятно, что доля самого государя в действительности была еще меньше, поскольку часть получаемых с халисе средств шла на оплату тех же мансабдаров, получавших денежное жалованье.
При Джахангире доход с земель халисе составлял всего 50 лакхов рупий, или 5% в совокупном налоге, и обеспечивал лишь треть расходов короны. Дефицит покрывался из накопленной ранее казны. Это сокращение произошло в результате недальновидной раздачи земельных пожалований. Щедрость падишаха беспокоила министров двора. При Шах-Джахане доход с земель халисе равнялся трем крорам рупий, а с джагиров — 22 крорам, т.е. составлял примерно V? всех поступлений. В первые годы правления Аурангзеба фонд земель халисе несколько увеличился и доходы короны составили Vs поступлений, несколько уступая лишь доходам казны при Акбаре. Однако многочисленные джагирные пожалования, в частности деканской знати, к концу его правления исчерпали фонд земель халисе. Тем временем бесконечные войны и карательные походы Аурангзеба требовали огромных сумм. Попытки падишаха урезать доходы джагирдаров рассматривались как посягательство на их привилегии и имущество и вызывали яростное сопротивление.
Видимо, лишь в связи землями халисе можно говорить о совпадении ренты и налога. Что же касается джагирных владений, то феодальная рента с них поступала, по крайней мере в XVII в., практически целиком джагирдарам, которые делали в государственную казну, да и то эпизодически, лишь незначительные отчисления (вроде асьям-и хилали, равной 11-дневнему доходу джагирдара, или хурак-и давабб, шедшего на содержание слонов и лошадей в падишахских конюшнях). Такое положение дел вынуждало Аурангзеба изымать в момент пожалования джагира определенную сумму, что сближало джагир с откупом налогов.
Из-за непрерывных войн середины и второй половины XVII в. сократились доходы не только короны, но и джагирдаров. Многие из них даже
187
отказывались от джагиров и просили падишаха Аурангзеба предоставить им денежное жалованье. Однако, как правило, они получали отказ, поскольку казна Аурангзеба и его преемников была сильно истощена.
Стремление джагирдаров превратить свои джагиры в наследственные владения порой получало санкцию правителей. Еще Махмуд Бегара, султан Гуджарата, издал рескрипт, согласно которому «в случае гибели какого-либо эмира или воина в бою, или в случае естественной смерти, его джагир [следует] утверждать за его сыном. Если у покойного нет сына, то дочери предоставляется половина джагира. Если и дочери нет, то джагир утверждается за каким-либо родичем, так чтобы [никто] не жаловался на свою судьбу». По словам историка Гуджарата Сикандара, джагир при Махмуде Бегара не мог быть изъят у держателя, за исключением случаев, когда тот был жесток и тираничен.
Попытка Акбара ликвидировать джагирную систему была заранее обречена на провал, и сам Акбар, как отмечалось выше, продолжал практику предоставления джагиров военачальникам и другим должностным лицам.
Сын и преемник Акбара падишах Джахангир сохранил прежние должности и джагиры за теми, кто имел их ранее. В одном из двенадцати изданных им установлений говорилось: «Следует, чтобы мансабы и джагиры всех служилых (нукеров) моего отца были бы утверждены на срок их жизни». Тем самым санкционировался принцип пожизненности джагиров. Однако нарративные и документальные источники содержат много сведений также и о передаче джагиров по наследству сыновьям, братьям и прочим родичам джагирдаров. Со временем в источниках все чаще
встречаются упоминания о «старых, давних джагирах» (джагир-и кадим), о наследственных джагирах (джагир-и моурус) того или иного лица. В источниках XVII в. нередки упоминания о «джагирах по образу вотчины» (джагир бе-тарик-и ватан) и даже «джагире по образу милка» (джагир-бе-тарик-и милкийат). Эти категории джагиров не подлежали «замене или упразднению».
Джагирная система или условное землевладение под эгидой государства, как некогда в XIII—XIV вв. система икта, накладывалась на существовавшую до мусульман вотчинную структуру землевладения раджпу-тов и других местных феодальных владетелей. В источниках XVI— XVII вв. их называли ватандарами («вотчинниками») или, чаще, замин-дарами («владельцами земли»). Часть их существовала вполне независимо от имперского фиска, присваивая доход в виде феодальной ренты. Другая часть, видимо подавляющая, выполняла посреднические функции, роль промежуточного звена между казной или джагирдаром, с одной стороны, и землевладельцами— плательщиками ренты — с другой. Включенные в имперскую систему управления и феодальной службы, в число мансабдаров, местные феодалы-индусы (заминдары) сохраняли при условии службы государю свои земельные владения, которые рассматривались уже как принадлежащие им наследственно джагиры (джагир-и ватан).
188
Вне служебного землевладения была категория земель, рассматриваемых как частная собственность, — мулък (милые). И юридически, и по существу это было владение, которое передавалось по наследству, могло быть объектом купли-продажи и не было обусловлено службой государю. Мульками считались поднятая целина или обводненная земля, земли общинных владельцев в деревне; в городах это были земли под домами и лавками, принадлежавшими купцам и ремесленникам. Мульками могли быть как отдельные участки земли, так и целые деревни, платившие ренту собственнику-.милькдару.
Владельцами земель, обычно освобожденными от каких-либо налогов, были мусульманские мечети и суфийские монастыри-хане/са, медресе, индуистские храмы, отдельные представители духовенства и жречества, целые религиозные общины. В источниках могольского периода эти земли назывались обычно союргал («пожалование»), мадад-и мааш («средства к жизни»), мадад-и хардж («средства на расходы»), ином («дар»), вазифа-йе аима («содержание имамов») и др. Это были в основном мелкие и средние владения, в отличие от многих джагиров, хотя были и владения, включавшие десятки деревень.
Государь, государство и огромный бюрократический аппарат, различные категории феодальных землевладельцев и земельных собственников существовали благодаря изъятию у земледельцев хараджа, т.е. ренты-налога (если земля была государственной или коронной), либо феодальной ренты (если земля принадлежала отдельным феодальным владельцам на правах собственности или обусловленного службой держания).
Государство определяло размер и форму ренты (мал, харадж, мал-у-джихат и др.) с земель халисе, требуя соблюдения джагирдарами тех же норм. Уплата ренты, как и возделывание земли, были обязанностью землевладельцев-крестьян. Указ Аурангзеба от 1668 г. предписывал чиновникам применять строгие меры — заключение в тюрьму и побои — в отношении тех, кто, будучи в состоянии возделывать землю, не делал этого.
Мал (харадж) был крайне обременителен для его плательщика. Далеко в прошлом остались времена, когда соблюдался установленный шариатом размер его. Если при Шер-шахе он взимался в размере J/4 — '/з урожая, при Акбаре декларировался в том же размере, но мог достигать и !/2 урожая, то во второй половине XVII в. харадж, видимо, превышал в реальности 1/^', во всяком случае, указ Аурангзеба от 1668 г. предписывал чиновникам не взимать более половины.
В зависимости от способа обложения налог назывался по-разному: ха-радж-и мукасима (если урожай делился в долях между землевладельцем и получателем налога), харадж-и мауззаф (если уплате подлежала фиксированная сумма) и харадж-и мукатаат (если урожай с части участка отдавался в качестве ренты со всего участка).
Помимо ренты с землевладельцев взимали разнообразные дополнительные поборы (абваб, букв, «статьи»). 16 таких поборов перечислены в грамоте-санаде Шах-Джахана от 1654 г.; сбор их запрещался с жалуемой территории, но подобные запрещения не выполнялись.
189
Обременительными были принудительные работы (бегар), на которые привлекали крестьян при сооружении дворцов, крепостей. Подлинным бедствием для крестьян становились постои должностных лиц. Земледельцы, большую часть которых составляли индусы, до Акбара и после, с