О, изящество Аристотеля, того, кто с такой страстью писал об ораторском искусстве; чьи блестяще написанные сочинения полны языковыми изысками! Неужели к нему имеют отношение столь невразумительно, столь нескладно, столь бессмысленно звучащие на латыни выражения, как “prolocutiones” (предвысказывания), как “honorabilitates” (достойности уважения), как “propter non discuti” (вследствие того, что клятвенно не отрицают), как “propter non scribi” (вследствие того, о чём не пишут), как “oligarchica sophistica legislationis” (олигархические разумности законодательства). Неужели имеют отношение к Аристотелю подобного рода чудовищные слова, которые могут быть едва терпимы по отношению к детям, только-только приступающим к изучению букваря?
9. Но прекратим стенания и ещё раз посмотрим на содержащиеся в этом негодном переводе ошибки. В выражении “damnum autem imponi divitibus, si non intersint in congregationi” (накладывать убыток на богатых, если они не участвуют в скоплении) следовало сказать не “damnum” (убыток), а “poena” (штраф). Ибо хотя убыток является следствием наложенного штрафа, всё же «убыток» -- это одно, а «штраф» -- другое. В самом деле, убыток причиняют и воры, и птицы, и четвероногие, штраф же налагается законом в том случае, если кто-либо нарушает принятое в законодательном порядке. Точно так же следовало сказать не «скопление», а «собрание».
10. В следующем выражении -- “habentibus quidem honorabilitatem non licere abiurare principatus” (имеющим достойность уважения не позволено отпираться от принципатов) -- содержатся три слова («достойность уважения», «принципаты» и «клятвенно отрицать»), каждое из которых употреблено неправильно.
Что касается “principatus” (принципаты), то выше при помощи очень наглядных примеров показано, что следовало сказать не «принципаты», а «магистратуры». Сейчас же мы поговорим о терминах “honorabilitas” (достойность уважения) и “abiuratio” (клятвенное отречение).
Итак, спрашиваю я, что он хотел сказать словами «имеющим достойность уважения не позволено клятвенно отрицать»? Не то ли, что лица, принадлежащие к уважаемым сословиям, как то: всадники и нобили, -- не могут клятвенно отрекаться от занятия государственной должности, а купцы и люди низших сословий могут, будь они даже богаче всадников и нобилей? Что вообще это значит? Ведь если закон имеет в виду принадлежность к уважаемым сословиям, то нобилей, даже если они бедны, заставят исполнять государственные должности, а простолюдины, будь они и неимоверно богаты, смогут отказаться от них. Ведь хотя они и богаты, они не достойны уважения. Или же мы будем говорить, что и будучи беден, человек достоин уважения в том случае, если он порядочен, а богач -- не достоин, если является человеком бесчестным? Да ведь и так известно, что хороший человек, даже если он беден, достоин уважения, а человек непорядочный, хотя и богатый, -- порицания. С другой стороны, относительно того, кто достоин уважения, нельзя сказать, что он «имеет достойность уважения». А если так, то на каком основании он говорит «имеющим достойность уважения не позволено, а неимущим позволено», словно «люди уважаемые» и «люди неимущие» -- понятия несовместимые?
11. Что ответит на это наш горе-переводчик? Конечно, ничего путного. В самом деле, самая первая ошибка влечёт за собой всё новые и новые. Ведь из-за незнания языка наш переводчик сказал «достойность уважения» вместо того, чтобы сказать “census” (ценз). Ценз же является оценкой имущества, которую этот вот назвал «достойностью уважения» -- выражением глупым, бессмысленным и неупотребительным, из которого (он неправомерно изобретает его на основе слова “honor” -- почёт/уважение) вытекает тысяча, если можно так выразиться, несообразностей. А ведь следовало-то сказать не «достойность уважения», а «ценз», ибо это -- подходящий термин, в полной мере соответствующий греческому слову, в то время как «достойность уважения» -- выражение неуместное и ни с чем не сообразное. Ведь практически все греческие полисы подпадали под действие ценза. То же касается и Рима: ценз там ввёл царь Сервий Туллий Livius. I 42.5--43.8. Сервий Туллий -- предпоследний римский царь (VI в. до н.э.), который провёл целый ряд реформ., разделивший граждан государства не по территориальному принципу, а в соответствии с их имущественным цензом. Первый класс он создал из тех, кто обладал имуществом свыше ста тысяч ассов Асс -- бронзовая, а потом -- медная римская монета., второй класс -- из владеющих имуществом от семидесяти пяти до ста тысяч ассов, третий класс -- из тех, кто владел имуществом от пятидесяти до семидесяти пяти тысяч ассов и, таким образом понижая ценз, дошёл до пяти тысяч ассов. Ниже этого порога он оставил неимущих, как людей, не владеющих собственностью и ничтожных. Для тех, кто подлежал цензу, он установил обязанности, которые те должны были исполнять соответственно в мирное и в военное время. Имущество же тех, у кого оно то уменьшалось, то увеличивалось, он постановил пересчитывать каждые пять лет. Это подотчётное пятилетие называлось “lustrum” (люстром), а должностные лица, которые руководили проведением цензовой переписи, -- “censores” (цензорами). У греков же цензоры называются “timitae”, а ценз -- “timima”. Но наш выдающийся переводчик об этом и слыхом не слыхивал, и вместо слова «ценз» употребил бессмысленное выражение «достойность уважения», самолично изобретя новое понятие, до него никем не употреблявшееся.
12. А что он говорит “licere abiurare magistratum” (позволено клятвенно отрицать должность), то я совершенно уверен в том, что слова «клятвенно отрицать» употреблены не к месту, ведь приставочная форма глагола “iuro” явственно означает “falsum iura- mentum” (ложная клятва): “periurare” (ложно клясться), “deierare” (торжественно клясться), “abiurare” (клятвенно отрицать). Например, Саллюстий говорит о Семпронии, что она “creditum abiuraverat” (клятвенно отрицала свой долг); она была сообщницей в убийстве. Sallustius. Catil. 25. 4: «Она (Семпрония) и в прошлом не раз нарушала слово, клятвенно отрицала долг, была сообщницей в убийстве...» (пер. В.О. Горенштейна. Цит. по: Гай Саллюстий Крисп. Сочинения. М., 1981. С. 16--17). Итак, выражение “abiurare creditum” означает «давать ложную клятву в том, что деньги были отданы взаймы под честное слово»; следовательно, выражение “abiurare magistratum” означало бы «отказываться от должности при помощи ложной клятвы», что в данном случае неуместно.
13. Относительно же того, что он поместил под рубрикой «circa praetoria» (относительно преторских постановлений) -- “divitibus quidem esse damnum, si non discutiant, egenis autem licentiam” (для богатых есть убыток, если не будут отрицать, для неимущих же -- свобода), -- то об этом мы достаточно сказали выше, а именно: следует говорить не “praetorian” (преторские), а “iudicia” (судебные) постановления, и не “damnum” (убыток), а “poena” (штраф).
Позорная ошибка -- употреблять такие термины, так что даже дети, только приступающие к изучению букв, должны были бы стыдиться подобной вопиющей безграмотности. Далее. Использованное им выражение «si non discutiant» (если не разбирают) свидетельствует о его крайней невежественности. Ведь даже недостаточно внимательные судьи подчас не “discutiunt” (разбирают) того, о чём “iudicant” (выносят решение). Человеку же бедному не разрешается становиться “iudex” (судьёй) и он не может «разбирать», но может «оправдываться» тем, что ему тяжело выносить судебное решение.
14. Далее следуют прочие неправильности речи вплоть до той прелестной заключительной части, в которой он говорит “haec quidem igitur sunt oligarchica sophistica legislationis” (итак, всё это -- олигархические разумности законодательства). Читая это, я то горько вздыхаю, то смеюсь. Ибо горько вздыхаю я оттого, что в такой варваризм превратилось изящество знаменитых книг, а смеюсь потому, что его заключительные слова напоминают мне какие-то медицинские рецепты. Ведь говорить «олигархические разумности законодательства» то же самое, как если бы кто-то сказал “aromatica styptica primae decoctionis” (терпкие пряности первого отвара).
Простак я, простак! Ведь я требую, чтобы и части фразы, и части периода, и сами периоды, и фигуры речи, и украшения слов и мыслей соблюдали такие вот люди, которые не то что не чувствуют всего этого, но даже, как видно, и азами грамотности не владеют: настолько они вопиюще невежественны в ораторском искусстве.
15. Что сказать об оставленных без перевода греческих словах? Они столь многочисленны, что текст выглядит каким-то полугреческим! Но ведь нет ничего, сказанного по-гречески, чего нельзя сказать на латыни. Ср.: Cicero. Fin. 3, 5. И всё же в некоторых случаях, скажу я, это извинительно в отношении определённых выражений, малопонятных и совершенно необычных с точки зрения латинского языка. Но оставлять без перевода греческие слова, для которых мы имеем прекрасные латинские соответствия, -- крайнее невежество! В самом деле, что ты оставляешь мне греческое слово “politia” (поли- тия), хотя можешь и обязан употребить латинский термин “res publica” (республика)? Зачем ты ставишь мне в тысяче мест “oligar- chia” (олигархия), “democratia” (демократия), “aristocratia” (аристократия) и режешь слух читателей крайне неблагозвучными и непонятными словами, хотя для всех них мы имеем на латыни прекрасные и общепринятые соответствия? Ведь наши римляне В тексте: Latini nostri. сказали “paucorum potentia” (власть немногих), и “popularis status” (народное государство), и “optimoram gubematio” (правление наилучших). Так не лучше ли подобным образом говорить по-латыни, чем оставлять греческие слова без перевода?
“Epiikia” (эпиикия) -- это раздел правосудия, который наши правоведы называют “ex bono et aequo” (на основе добра и справедливости). “Ius scriptum sic habet, -- говорит правовед, -- debet tamen ex bono et aequo sic intellegi, et aliud ex rigore iuris, aliud ex aequitate” «Так установлено писаным законом, однако “на основе добра и справедливости” следует понимать таким образом, что одни решения принимаются строго по праву, другие -- по справедливости».. И в другом месте он говорит: “Ius est ars boni et aequi” «Право есть наука о добром и справедливом». Celsus. Dig. I 1, 1 (пер. И.С. Пере- терского. Цит. по: Памятники римского права: Законы XII таблиц. Институции Гая. Дигесты Юстиниана. М., 1997. С. 157).. Так что же ты оставляешь неизвестное мне греческое слово «эпиикия», хотя мог бы сказать «на основании добра и справедливости», как говорят наши правоведы? Ведь это значит не переводить, а запутывать, и не прояснять суть дела, а затемнять её.
16. Что мне сказать об изяществе и гладкости греческой речи, над чем, по-видимому, более всего трудился Аристотель? У нашего же так называемого переводчика речь настолько бессвязна и беспомощна, что вызывает прямо-таки слёзы. У меня нет сил говорить об этом более. Ведь его перевод полон приведёнными выше и ещё большими несуразностями, из-за чего весь смысл и риторический блеск Аристотелевых произведений извращён самым жалким образом, вследствие чего его произведения превращаются из приятных в неряшливые, из изящных -- в сбивающие с толку, из благозвучных -- в нескладные, а вместо изысканных и пышных -- в до слёз топорно сработанные. Поэтому, если у спустившихся в преисподнюю людей есть хоть какое-то представление о том, что происходит у нас, то Аристотель должен был бы страдать и негодовать от того, что его книги так изуродованы невежественными людьми; он должен отказываться от авторства собственных произведений, переведённых такими вот горе-переводчиками. Более того, ему должно быть крайне неприятно, что на подобных переводах стоит его имя. Вот поэтому-то я и раньше осуждал, и впредь не перестану осуждать подобного рода переводы.
1. А что мои критические замечания созвучны с мнением учёнейших мужей, доказывают Иероним и Марк Цицерон Основоположников науки о переводе -- Марка Туллия Цицерона (см. прим. 19) и выдающегося филолога, писателя и богослова Иеронима Стридонского, ав-тора знаменитого «Послания к Паммахию», в котором он излагает своё перевод-ческое кредо (IV -- начало V в. н.э.), -- Л. Бруни считал своими учителями.. Ведь их суждения по поводу подобного перевода показались бы настолько резче моих, насколько наши уши из-за невежества нашего времени стали в известной мере невосприимчивы к искажениям подобного рода. Им же они показались бы чем-то невероятно уродливым В этом месте трактат Л. Бруни обрывается; его продолжение не найдено ни в одной рукописи (Perez Gonsalez M. Op. cit. P. 232--244). В то же время, концепция итальянского гуманиста относительно принципов перевода вполне очевидна и из сохранившейся части его труда.
5 ВМУ, теория перевода, № 1.
Список литературы
1. Аристотель. Никомахова этика / Пер. Н.В. Брагинской // Аристотель. Соч.: В 4 т. Т. 4. М., 1983.
2. Аристотель. Политика / Пер. С.А. Жебелева // Там же.
3. Гай Саллюстий Крисп. Сочинения / Пер. В.О. Горенштейна. М., 1981. Гарбовский Н.К. Теория перевода. М., 2007.
4. Гомер. Илиада / Пер. Н. Гнедича // Гомер. Илиада. Одиссея. М., 1967. Платон. Федр / Пер. А.Н. Егунова. Ред. Ю.А. Шичалина. М., 1989.
5. Публий Вергилий Марон. Энеида / Пер. С. Ошерова // Публий Вергилий Марон. Буколики. Георгики. Энеида. М., 1971.
6. Сочинения итальянских гуманистов эпохи Возрождения (XV век) / Под ред. Л.М. Брагиной. М., 1985.
7. Тит Ливий. История Рима от основания города: В 3 т. / Ред. переводов М.Л. Гаспаров, Г.С. Кнабе. Отв. ред. Е.С. Голубцова. М., 1989.
8. Цельс. Отрывки из сочинений / Пер. И.С. Перетерского // Памятники римского права: Законы XII таблиц. Институции Гая. Дигесты Юстиниана. М., 1997.
9. Шичалин Ю.А. Два варианта Платоновского «Федра» / Платон. Федр. Пер.
10. А.Н. Егунова. Ред. Ю.А. Шичалина. М., 1989.
11. Ювенал. Сатиры / Пер. Д.С. Недовича, Ф.А. Петровского. Вступ. статья А.И. Белецкого. М., 1937.
12. Cicero, M. Tullius. Orator.
13. Cicero, M. Tullius. De finibus bonorum et malorum.
14. Pйrez. Gonsalez, Maurilio. Leonardo Bruni y su tratado “De interpretation recta” / Cuadernos de Filologia Clasica: Estudios latinos. 1995. 8. Р. 193--234.