7. Однако если речь идёт о занятиях, требующих больших знаний, совершенно неправильно говорить, будто достоин похвалы, а не порицания тот, кто делает достоянием гласности всё, что узнал. Ведь и поэт, сложивший нескладные вирши, не заслуживает похвалы, хотя он и попытался сочинить прекрасные стихи: напротив, мы будем его нещадно бранить, поскольку он взялся за то, чего делать не умеет. Мы будем ругать и скульптора, который сделал уродливую статую, хотя и не умышленно, а по неумению. Ведь как художники, которые пишут картину с чужого образца, копируют внешность, позу, движение и очертания изображённой на ней фигуры, размышляя не над тем, как создать собственное произведение, а вникая в то, что создано другим, точно так же и каждый опытный переводчик всей своей душой, всеми помыслами, всеми силами ума устремляется к оригинальному тексту и как бы переплавляет его форму, его настроение, особенности его стиля, стремясь к тому, чтобы в итоге получился перевод, полностью передающий особенности оригинала. Только таким образом достигается вполне удовлетворительный результат.
Ведь поскольку практически каждый писатель обладает собственным неповторимым стилем, -- так, например, мы говорим о пышной и мощной речи Цицерона, о сухом и сжатом слоге Саллюстия, о некой суровой торжественности языка Ливия Марк Туллий Цицерон (I в. до н.э.) -- знаменитый римский оратор, политиче-ский деятель и писатель. Был приверженцем так называемого «азианского» стиля красноречия, изобилующего риторическими тропами и фигурами; создатель клас-сической латинской художественной прозы, считавшейся в последующие века об-разцовой. Гай Саллюстий Крисп (I в. до н.э.) -- римский историк и политический деятель. Приверженец «аттического» стиля красноречия, для которого характерны краткость и чеканность речи. Язык его произведений очень богат и нарочито ар-хаичен. Саллюстий оказал огромное влияние на писателей Средневековья и Но-вого времени. Тит Ливий (I в. до н.э. -- I в. н.э.) -- крупнейший римский историк, автор знаменитой «Истории Рима от основания города». Для его произведений ха-рактерен эпический, временами возвышенный строй речи; в целом Ливий подра-жал цицероновой манере речи.
4 ВМУ, теория перевода, № 1, -- любой опытный переводчик, переводя того или иного автора, стремится воспроизвести особенности его речи. Поэтому, когда он будет переводить из Цицерона, он не сможет не передать и малейшей детали его периодов, хотя и больших, и многочисленных, и слишком пышных, используя то же богатство и разнообразие языка. Когда он будет переводить из Саллюстия, ему придётся тщательно обдумывать почти каждое слово, очень точно воспроизводить малейшие нюансы и потому в известной мере себя ограничивать и останавливать. Когда он будет переводить из Ливия, он не сможет не подражать его манере речи. Ведь переводчика захватывает сила литературного мастерства того, кого он переводит; более того, он не сможет передать точный смысл, если не вникнет в него и не будет следовать за фразами и периодами вместе с особым значением слов и особенностями стиля оригинала. Итак, наивысшая ценность перевода заключается в том, чтобы максимально сохранить стиль исходного текста, так чтобы слова, с одной стороны, не потеряли смысла, а с другой -- не лишились своего блеска и красоты.
8. Однако, хотя сделать правильный перевод всегда трудно, поскольку приходится учитывать множество разнообразных, о чём было сказано выше, нюансов, всё же труднее всего надлежащим образом переводить текст, написанный первоначальным автором ритмично и с использованием украшений речи. Ибо в ритмической речи необходимо -- при помощи отдельных частей фразы и целых периодов -- выстраивать сами периоды и самым внимательным образом следить за тем, чтобы они завершались складно и ритмично Ср.: Ciceron. Orat. 211.. Точно так же необходимо прикладывать огромные усилия, чтобы передать и другие украшения речи. Ведь если переводчик не сохранит всего этого, великолепие подлинника пропадёт безвозвратно. С другой стороны, сохранить всё это невозможно без огромного труда и без глубокой образованности. Ведь переводчик должен, о чём я сказал выше, чувствовать все такого рода достоинства авторской речи и воспроизводить их на языке перевода. И поскольку существует два вида риторических украшений (одно -- это украшения слов, второе -- украшения мыслей), то и другое, несомненно, представляет трудность для перевода, но всё же большую -- украшения слов, нежели мыслей. В самом деле, часто подобного рода риторические украшения обусловлены внутренним ритмом фразы, вследствие чего симметрично располагаются слова или одинаковые, или противоположные по смыслу, или же противоречащие друг другу: греки называют это antitheta (антитезой). Ведь часто латинские слова имеют или большее, или меньшее количество слогов, нежели соответствующие греческие, и нелегко добиться того, чтобы они звучали на слух одинаково на том и другом языке. Точно так же резкие повороты мысли, которые порой делает оратор, только тогда вполне достигают своей цели, когда происходит нарушение ритма, поскольку построения плавные или оканчивающиеся нескладно разят слабее.
Итак, всё выше перечисленное должно быть переводчиком самым тщательным образом осмыслено и сохранено при условии точнейшего воспроизведения оригинальной фразы. А что я могу сказать об украшениях мысли, которые более всего расцвечивают речь, делая её неповторимой? -- и эти приёмы используются выдающимися писателями столь же часто, как и те, о которых говорилось выше.
Но может ли переводчик, не навлекая на себя позора, или не знать их, или не обращать на них внимания, или передавать их, не сохраняя при этом всего их великолепия?
9. Дабы всё вышеизложенное было понято лучше, следует привести ряд примеров, из которых будет видно, что не только писатели, но и философы часто используют в своих сочинениях украшения такого рода и что всё это великолепие речи пропадает, если перевод не сохраняет формы и стиля оригинала.
10. Философ Платон в той книге, которая называется «Федр» См. прим. 6., разрабатывает некую тему очень изящно и с использованием ритмической речи. Ниже я привожу отрывок из неё, к которому вернусь несколько позже. Отрывок же этот таков Platon. Phaedr. 237b--238c.:
“O puer, unicum bene consulere volentibus principium est: intel- legere de quo sit consilium vel omnino aberrare necesse. Plerosque vero id fallit, quia nesciunt rei substantiam. Tamquam igitur scientes non declarant in principio disceptationis, procedentes vero, quod par est, con- sequitur ut nec sibi ipsis neque aliis consentanea loquantur. Tibi igitur et mihi non id accidat quod in aliis damnamus. Sed cum tibi atque mihi disceptatio sit utrum amanti potius vel non amanti sit in amicitiam eun- dem Полужирным курсивом в основном тексте и в сносках выделяются коммен-тируемые Л. Бруни отрывки., de amore ipso, quale quid sit et quam habeat vim, diffinitione ex consensu posita, ad hoc respicientes referentesque considerationem faciamus emolumentumne an detrimentum afferat. Quod igitur cupiditas quaedam sit amor, manifestum est. Quod vero etiam qui non amant cupiunt, scimus. Rursus autem, quo amantem a non amante discernamus, intelligere oportet quia in unoquoque nostrum duae sunt ideae dominantes atque ducentes, quas sequimur quaqumque ducunt: una innata nobis voluptatum cupiditas, altera acquisita opinio, affectatrix optimi.
Hae autem in nobis quandoque consentiunt, quandoque in seditione atque discordia sunt; et modo haec, modo altera pervincit. Opinione igitur ad id quod sit optimum rati one ducente ac suo robore pervincente, “temperantia” exsistit; cupiditate vero absque ratione ad voluptates tra- hente nobisque imperante “libido” vocatur. Libido autem, cum multiforme sit multarumque partium, multas utique appellationes habet. Et harum formarum, quae maxime in aliquot exsuperat, sua illum nuncu- patione nominatum reddit, nec ulli ad decus vel ad dignitatem acquiritur. Circa cibos enim superatrix rationis et aliarum cupiditatum cupiditas “ingluvies” appellatur, et eum qui hanc habet hac ipsa appellatione nun- cupatum reddit. Rursus quae circa ebrietates tyrannidem exercet ac eum quem possidet hac ducens patet, quod habebit cognomen? Et alias harum germanas et germanarum cupiditatum nomina, semper quae maxime dominantur, quemadmodum appellare deceat, manifestum est. Cuius autem gratis superiora diximus, fere iam patet. Dictum tamen, quam non dictum, magis patebit. Quae enim sine ratione cupiditas superat opinionem ad recta tendentem rapitque ad voluptatem formae et a germanis, quae sub illa sunt circa corporis formam, cupiditatibus roborata pervincit et ducit, ab ipsa insolentia, quod “absque more” fiat, “amor” Платон намеренно неверно выводит слово Ерше; (любовь) из слова ршрп (мощь, могущество), поскольку пародирует речь другого оратора (см. прим. 6); Л. Бруни, стремясь передать иронию первоисточника, столь же неверно сопоставля-ет слова “amor” (любовь) и “a more” (без закона/предписания). vocatur” Латинский перевод цитируемых сочинений Платона и Аристотеля, сделан-ный Л. Бруни, вполне соответствует оригинальному тексту. Я сочла возможным в ряде случаев воспользоваться имеющимися русскими переводами греческого под-линника, адекватно передающими мысль упомянутых авторов. В то же время для комментируемых Л. Бруни отрывков в скобках даётся моя версия его перевода:
«Во всяком деле, юноша, надо для правильного его обсуждения начинать с одного и того же: требуется знать, что же именно подвергается обсуждению, иначе неизбежны сплошные ошибки. Большинство людей и не замечают, что они не знают сущности того или иного предмета: словно она им уже известна, они не уславливаются о ней в начале рассмотрения; в дальнейшем же его ходе это, есте-ственно, сказывается: они противоречат и сами себе и друг другу. Пусть же с нами не случится то, в чём мы упрекаем других. Раз перед тобой -- и передо мной -- во-прос, с кем лучше дружить, с влюблёнными или невлюблёнными (Но так как ни тебе, ни мне не ясно, предпочесть ли дружбу с человеком влюблённым в тебя или же с не влюблённым), нам надо условиться в определении, что такое любовь и в чём её сила, а затем, имея это в виду и ссылаясь на это, мы займёмся рассмотрением, приносит ли она пользу или вред.
Что любовь есть некое влечение, ясно всякому. Но мы знаем, что и невлюблён-ные тоже имеют влечение к красавцам. Чем же, по-нашему, отличается влюблён-ный от невлюблённого? Следует обратить внимание, что в каждом из нас есть два каких-то начала, управляющих нами и ведущих нас; мы следуем за ними, куда бы они нас ни повели; одно из них природное, это влечение к наслаждениям; другое -- приобретённое нами представление о нравственности и стремление к ней (одно [на-чало] -- это естественная для нас жажда наслаждений, другое -- представление приобретённое, побуждающее нас всеми силами стремиться к истинно прекрасно-
му). Эти начала в нас иногда согласуются, но бывает, что они находятся в разладе, и верх берёт то одно, то другое. Когда представление о нравственности разумно сказывается в поведении и своею силою берёт верх, это называется воздержанно-стью. Влечение же, неразумно направленное на наслаждение и возобладавшее в нас своею властью, называется необузданностью. Впрочем, для необузданности есть много названий, ведь она бывает разной и сложной: тот её вид, которому до-ведётся стать отличительной чертой, и даёт своё название её обладателю, хотя бы оно было и некрасиво и не стоило бы его носить. Так, пристрастие к еде, взявшее верх над разумом, нравственностью и остальными влечениями (Ибо пристрастие к еде, выходящее за рамки разумного и подавляющее все другие пристрастия, называ-ется обжорством...), будет чревоугодием, и кто им отличается, получает как раз это прозвание. А если кем самовластно правит пристрастие к опьянению (с другой сто-роны, пристрастие к хмельным напиткам, которое, словно тиран, полностью под-чиняет себе человека), направляя человека в эту сторону, -- понятно, какое про-звище ему достанется. И в остальных случаях в том же роде: что надлежащее название берётся от соответствующего влечения, постоянно господствующего, это совершенно очевидно (Ясно, что названия и другим подобного рода пристрастиям следует давать исходя из того, какое из них преобладает постоянно и в наиболь-шей степени).
Ради определения какого влечения упомянуто всё предшествующее, уже, пожа-луй, понятно: но всё же сказанное во всяком случае яснее несказанного. Ведь влечение, которое вопреки разуму возобладало над представлением, побуждающим нас к поря-дочности, и которое свелось к наслаждению красотой, а кроме того сильно окрепло под влиянием родственных ему влечений к телесной красоте и подчинило себе всё по-ведение человека, это влечение получило прозвание от своего могущества, почему и зовётся оно любовью (Ради чего мы сказали всё вышеизложенное, пожалуй, уже по-нятно. Во всяком случае, сказанное будет яснее несказанного. Ведь безрассудное вле-чение, которое препятствует нашему продвижению по правильному пути и увлекает к наслаждению внешней красотой, а окрепнув под воздействием лежащих в основе этого влечений к телесной красоте, всё себе подчиняет и за собой ведёт, -- это вле-чение, от самой своей чрезмерности становясь «неуправляемым», называется “лю-бовью”)»» (пер. А.Н. Егунова, с. 14--15)..
12. Весь этот отрывок отделан Платоном необыкновенно искусно. Ведь в нём присутствует и слов, так сказать, изысканность, и мыслей удивительный блеск. Кроме того, весь диалог написан ритмической речью. В самом деле, и “in seditione esse an im um” (душа находится в разладе), и “circa ebrietates tyrannidem exercere”, и прочие переведённые подобным образом слова освещают речь, словно сверкающие там и сям звёзды. И “innata nobis voluptatum cupiditas”, и “acquisita vero opinio, affetatrix optimi” построены посредством определённых антитез, ибо в известной мере противопоставлениями являются “innatum” и “acquisitum”, “cupiditasque voluptatum” и “opinio ad recta contendens”. А такие его выражения, как “huius germanae germanarumque cupiditatum nomina”, и “supera- trix rationis aliarumque cupiditatum cupiditas”, и “utrum amanti potius vel non amanti sit in amicitiam eundum”, -- все они, изящно соединённые между собой, словно плитки в мозаичном полу или детали потолочного мозаичного орнамента, полны невыразимой прелести. А следующие его слова -- “cuius gratia haec diximus, fere iam patet; dictum tamen, quam non dictum, magis patebit” -- являются двумя частями фразы, расположенными через равные промежутки: греки называют их «колами». После этих слов идёт превосходный полноценный период “quae enim sine ratione cupiditas superat opinionem ad recta tendentem rapitque ad voluptatem formae et a germanis, quae sub illa sunt circa corporis formam, cupiditatibus roborata pervincit et ducit, ab ipsa insolentia, quod absque more fiat, amor vocatur”.
Во всех приведённых отрывках вы видите блеск мыслей, изысканность слов и ритмичность речи; если же переводчик не передаёт всего этого, то можно уверенно сказать, что он поступает подло и бесчестно.
13. ...На греческом языке весь этот написанный ритмической речью отрывок превосходен. Мы же, переводящие его на латынь, не уверены, что сохраняем великолепие и изящество оригинала. Во всяком случае, мы попытались их сохранить Эти слова Л. Бруни относятся ещё к одной цитате из Платоновского «Федра» (257a--c): “Hanc tibi, o dilecte amor... pergat ad hunc tuum alium suum conferre” («Вот, милый Эрот... противопоставить ей какую-нибудь другую свою речь» (пер. А.Н. Егунова, с. 21))..
14. ...Что сказать об Аристотеле? Не добивается ли и он сам красоты речи при помощи таких же приёмов? Безусловно, причём многократно и самым удивительным образом, так что сам я подчас не мог не изумляться тому, что философ, погружённый в глубочайшие научные проблемы, заботился и об этом... Даже Демосфен Демосфен (IV в. до н.э.) -- знаменитый афинский оратор и политический де-ятель. Его речи (политические и судебные) отличаются страстностью, строгой по-следовательностью изложения материала; умеренным, но эффектным использо-ванием риторических украшений; величественным, сдержанным, строгим и простым слогом. В последующие века Демосфен считался совершенным орато-ром; он был образцом для такого мастера слова, как Цицерон. или Цицерон, являющиеся мастерами слова и вообще ораторского искусства, не пользуются этими украшениями речи лучше, чем ими пользуется Аристотель Этот комментарий Л. Бруни относится к отрывку из «Никомаховой этики» (Eth. ad Nic. II 8.7 (1178b): “Esse vero perfectam felicitatem contemplativam... erit utique felicissima” («Что совершенное счастье -- это некая созерцательная деятель-ность... приносит самое большое счастье» (пер. Н.В. Брагинской, с. 285))..