Однако эти “пустые” (empty) цистерны могут быть более опасными, так как в них содержатся взрывчатые испарения. При наличии реально опасной ситуации лингвистический анализ ориентируется на слово “пустой”, предполагающее отсутствие всякого риска. Существуют два различных случая употребления слова empty: 1) как точный синоним слов - null, void, negative, inert (порожний, бессодержательный, бессмысленный, ничтожный, вялый) и 2) в применении к обозначению физической ситуации, не принимая во внимание наличия паров, капель жидкости или любых других остатков в цистерне или другом вместилище. Обстоятельства описываются с помощью второго случая, а люди ведут себя в этих обстоятельствах, имея в виду первый случай. Это становится общей формулой неосторожного поведения людей, обусловленного чисто лингвистическими факторами». В этой же работе Уорф приводит ещё несколько подобных примеров, суть которых сводится к тому, что язык каким-то образом оказывает влияние на мышление и последующее, не всегда рациональное, поведение людей. Там же он сравнивает европейские языки (обозначив их термином «языки среднеевропейского стандарта» (Standard Average European), о котором уже говорилось ранее) с языком индейцев хопи и приходит к выводу, что в зависимости от структуры, язык отражает разные аспекты реальности. Он предполагает, что эти аспекты должны существенно влиять на способ мышления людей, говорящих на данном языке. Основное сопоставление Б.Уорф осуществляет на грамматических категориях времени и пространства. В своей работе он пишет о том, что обнаружил у хопи отсутствие ряда слов, характерных для обозначения времени или временных промежутков и попытался проследить, как эта особенность языка влияет на культуру и поведение носителей. Б. Уорф так выразил главную мысль исследования: «Мы должны признать влияние языка на различные виды деятельности людей не столько в особых случаях употребления языка, сколько в его постоянно действующих общих законах и в его повседневной оценке им тех или иных явлений». Помимо примеров, которые приводит сам Уорф, существует определённое количество типовых иллюстраций, наиболее полно отражающих суть гипотезы лингвистической относительности:
· В русском языке для обозначения цвета есть слова «синий» и «голубой», а в английском им соответствует одно слово - «blue». Следовательно, мы и англичане видим цвета по-разному, у нас цветовой спектр состоит из семи цветов, а у них - из шести.
· В английском языке много названий для снега, а в эскимосском много названий для его видов, а общего обозначения снега нет. Значит, эскимосы и англичане мыслят по-разному: одни видят разновидности снега, а другие - в целом снег как явление.
· В английском языке русскому слову «рука» соответствуют два слова, называющие её части: «hand» и «arm». Если в нашем языке не возникло необходимости для конкретизации, а в английском - для общего названия, значит, наше с англичанами мировосприятие различается.
· В русском языке для обозначения терминов близкого родства существуют следующие слова: «бабушка», «дедушка», «брат», «сестра». А в немецком языке есть термины «Großeltern» и «die Geschwister», которые можно перевести на русский язык словосочетаниями «бабушка с дедушкой» и «братья и сёстры». Похожая ситуация наблюдается и в английском языке, где термин «grandparents» так же можно перевести, как «бабушка с дедушкой», а для обозначения брата или сестры у них есть специальный, гендерно нейтральный термин «sibling».
· И другие примеры из области цвета, родства, времени, гендера (род, класс).
Смысл гипотезы сводится к тому, что структура языка оказывает формирующее воздействие на человеческое мышление и на то, как человек воспринимает окружающую реальность, лингвистическая система определённым образом предопределяет понятийную систему. Согласно базовым предпосылкам гипотезы, народы, которые говорят на разных языках, по-разному воспринимают основные категории окружающего мира, такие как время, пространство, число, количество, понятие принадлежности, собственности и т.д. Также значительна и разница в том, как оценивают носители различных языков реальные события и явления. А главной отличительной чертой гипотезы является идея о том, что люди, одинаково хорошо владеющие несколькими языками, могут применять и несколько способов мышления и восприятия окружающего мира. Уорф пишет: «Мы сталкиваемся… с новым принципом относительности, который гласит, что сходные физические явления позволяют создать сходную картину вселенной только при сходстве или по крайней мере при соотносительности языковых систем», а далее утверждает, что «обнаруживается относительность всех понятийных систем, в том числе и нашей, и их зависимость от языка». Система языка, соответствуя рассматриваемой нами гипотезе лингвистической относительности, определяет уникальную классификацию окружающего мира, где реальная действительность предстаёт перед человеком в образе постоянно меняющегося потока образов и впечатлений.
Таким образом, среди главных объектов гипотезы можно выделить:
· Познавательный и мыслительный потенциал
· Осознание времени
· Осознание причинно-следственных связей
· Цветовое восприятие
· Восприятие форм
Говоря о датировании возникновения гипотезы, стоит заметить, что определённой даты нет. Составитель биографии Уорфа Джон Каролл пишет, что принцип лингвистической относительности сформулирован Уорфом впервые в статье «Отношение норм поведения и мышления к языку», написанной в 1939 году, хотя сама идея, по утверждению Каролла, возникла, как видно из подготовительных материалов, приблизительно в 1935 году, а может, даже ещё раньше. Таким образом, есть лишь временной промежуток - 30-е гг. XX века. Именно тогда Уорф уже начал активно работать в сфере лингвистики, писать статьи и читать лекции в Йельском университете по приглашению Сепира. Гипотеза на тот момент существовала в устном виде, так как труды Уорфа ещё не были опубликованы в полном объёме. Однако даже в таком виде гипотеза произвела фурор в научном сообществе, и в 1953 году Гарри Хойер (который именовал гипотезу как гипотезу Сепира-Уорфа), коллега и ученик Э. Сепира, стал организатором конференции, посвященной гипотезе лингвистической относительности. На ней присутствовали представители самых разных гуманитарных направлений: и лингвисты, и философы, и антропологи, и психологи. Что примечательно, Хойер позвал не только сторонников гипотезы, но и противников, так что конференция вышла максимально продуктивной и плодотворной: она дала толчок для дальнейших исследований в этой области. А уже в 1954 году вышел сборник, представляющий собой доклады, озвученные на конференции. С этого времени начались активные попытки доказать или опровергнуть гипотезу.
В 1956 году вышел сборник работ Б. Уорфа, а в 1958 году американские учёные Кэрролл и Касагранде провели экспериментальную проверку гипотезы. Исследование было направлено на изучение классификации форм для людей, говорящих на принципиально разных языках. В качестве подопытных учёные использовали разновозрастных детей навахо, которые говорили либо только на языке навахо, либо только на английском. Тезис, который Кэрролл и Касагранде хотели проверить: дети, говорящие на навахо, в отличие от англоговорящих детей, при классификации предметов будут чаще руководствоваться их формой, чем каким-то другим критерием, так как в языке навахо существует следующая особенность: глаголы имеют разную форму в зависимости от того, о каком предмете идёт речь (круглом, тонком, гибком, длинном; всего 11 различных типов). В эксперименте дети могли классифицировать предметы по различным критериям, таким, как: цвет, размер, форма, материал и т.д. Результаты тезис подтвердили: маленькие дети, говорящие только на навахо, классифицировали предметы по форме чаще других.
Ещё один эксперимент, косвенно подтверждающий гипотезу, в 1969 году провёл Майкл Д. Коул. В качестве испытуемых были выбраны дети, говорящие на языке кпелле (Либерия) и на английском языке. У языка кпелле есть интересная особенность: в нём принято сравнивать больший предмет с меньшим, обратные конструкции почти не используются. Например, при сравнении двух людей, один из которых высокого роста, а другой - низкого, они скажут примерно следующее: «Джон превосходит Майкла в вышине», и вряд ли скажут
«Майкл ниже Джона». Эта фраза будет звучать скорее так: «Майкл в малости превосходит Джона», но даже она уже не совсем характерна для языка. Суть эксперимента заключалась в сравнении двух кубиков разной величины. Испытуемых сначала учили выбирать больший или меньший из двух кубиков (в зависимости от того, к какой контрольной группе относился испытуемый), а затем к верно выбранному кубику подставляли другой, больший, чем он, по размерам. Таким образом проверялась способность переносить правило «выбор следует всегда осуществлять в сторону большего/меньшего кубика» на новую ситуацию. Гипотеза эксперимента была такова: из-за особенностей родного языка носителям кпелле легче дастся обучение выбору из двух кубиков большего, в новой ситуации они быстрее осуществят нужный перенос, а вот выбор меньшего кубика станет для них затруднителен. Эта гипотеза не подтвердилась: все испытуемые научились сравнению и переносу за приблизительно одинаковое время, язык и его особенности никак не повлиял на способность детей к обучению. Однако учёные заметили, что ещё до начала эксперимента, дети кпелле проявили повышенный интерес к кубикам большего размера, в то время как американские дети уделяли одинаковое внимание двум кубикам. Кроме того, обнаружилось, что детям кпелле было гораздо проще обосновать свой выбор среди кубиков, если они изначально тренировались на выбор кубика большего размера. Таким образом, механизм влияния языка на мышления частично проявился за рамками контрольного эксперимента.
Также к экспериментам, подтверждающим гипотезу Сепира-Уорфа, можно отнести исследование, проведённое в 1981 году А. Блумом. Он обратил внимание на то, что англоговорящие люди чаще, по сравнению с носителями китайского языка, склонны давать гипотетические толкования гипотетическим историям. По мнению Блума, это служит доказательством того, что структура языка влияет на когнитивные процессы, так как китайский и английский языки различаются в передаче гипотетического смысла. В отличие от английского, где активно используется сослагательное наклонение, а для его построения требуется изменить форму глагола (ср. «I am» - «я есть», «я являюсь» и «If I were you» - «если бы я был на твоем месте», буквально «если бы я был тобой»), в китайском языке оно отсутствует, а для его выражения в каждом конкретном случае используются разные средства, не требующие изменения формы глагола (грамматический китайский эквивалент фразы «если бы я был на твоем месте» выглядит так: 我是你的话 - wǒ shì nǐ dehuà] и в буквальном переводе обозначает приблизительно следующее: «Я (есть) твоими словами»). Именно работа А. Блума дала новый толчок исследованиям в данной области.
Интересны и результаты исследования, проведённые путём сравнения английского и японского языков. Ниекава-Ховард проследила связь между японской грамматикой и тем, как японцы объясняют причины происходящих событий. В японском языке есть особая глагольная форма со значением вынужденности совершения действия субъектом, за которое он не может нести ответственность. Отличие этой глагольной формы от обычного пассивного залога заключается именно в перенесении ответственности за пределы возможностей субъекта. Безусловно, такое специфическое значение можно передать и с помощью английского языка, но для этого потребуется множество опорных слов и дополнительных конструкций, в то время как в японском языке для этого существует отдельная глагольная форма. Ниекава-Ховард отметила, что японцы чаще англичан склонны переносить ответственность на других людей, даже если в совершенных ими действиях нет ничего отрицательного. Данное исследование показало, что в различных культурах существует различное толкование причинности, хотя сама по себе причина является, по мнению большинства исследователей, универсальной категорией семантического инвентаря любой культуры.
Начиная с восьмидесятых годов двадцатого века активно разрабатывается идея когнитивных наук, когнитивных исследований, начинается так называемый когнитивный период: изучаются когнитивные процессы вне языка и их вербализация. Так, американские учёные Дж. Лакофф и М. Джонсон занимаются проблемой метафоризации в языках и создают «теорию метафоры». Метафоры важны не только в поэтическом языке, они структурируют наше восприятие и мышление. Несмотря на то, что были обнаружены своего рода универсальные, близкие по значению метафоры, в них наблюдались отличия в зависимости от той культуры, в которой они существуют. Например, злость и гнев во многих языках, том числе и в русском (В.Ю. и Ю.Д.Апресян, ряд других авторов), метафорически связаны с высокой температурой жидкообразного содержимого закипел от гнева/ярости, ярость клокочет, выплеснул свою злость и т.д. При этом вместилищем гнева, как и большинства других эмоций в русском языке, является грудь, ср. «закипело в груди». В японском языке (К.Мацуки) гнев «размещается» не в груди, а в части тела, которая называется hara «брюшная полость, нутро»: рассердиться по-японски означает ощутить, что hara ga tatsu «нутро поднимается». Дж. Лакофф и М. Джонсон пришли к выводу, что через метафору язык оказывает влияние на сознание. В 1984 году Пол Кей и его коллеги провели сравнительный анализ английского языка и языка племени тарахумара. Язык тарахумара принадлежит к юто-ацтекской семье индейских языков, на котором говорят коренные племена индейцев, живущих в предгорьях Северной Америки. В языке племени тарахумара не существует различий между понятиями «синий» и «зелёный». Исследователи обнаружили, что носителям английского языка действительно удавалось лучше различать оттенки синего и зелёного цвета в отличие от индейцами тарахумара. Учёные пришли к выводу: если в языке есть слово для обозначения синего цвета, то его образ более чётко проступает в сознании носителя этого языка. Проблема исследования этого явления заключается в том, что данный эффект трудно воспроизвести, так как он исчезает при любом вербальном отвлечении.
Еще несколько работ предоставляют довольно убедительные доказательства в поддержку гипотезы Сепира-Уорфа. Например, Дж. Люси, сравнивая американский английский с языком племени юкатанских майя, живущего на юго-востоке Мексики, выделил отличительные схемы мышления, связанные с различиями в использовании в этих языках количественных конструкций. Американский исследователь Р. Маклори также проводил эмпирическую проверку гипотезы и разработал теорию «позиционирования» (vantage theory), согласно которой категоризация цвета определяется тем, что носители языка считают более существенным - сходство некоторого оттенка с ему подобными или противопоставление этого оттенка «по контрасту». Сайта и Бэйкер в своем исследовании воздействия языка на качество и порядок воспроизведения фигур в виде наглядных изображений также сделали вывод в пользу гипотезы лингвистической относительности.
С момента своего возникновения в научном сообществе гипотеза Сепира-
Уорфа претерпела большое количество экспериментальных проверок, многие из
которых частично подтверждали выдвинутый тезис. Однако помимо подтверждений,
эту гипотезу также часто критиковали, называли «ненаучной» и экспериментально
опровергали.
1.3 Критика гипотезы лингвистической относительности и её современное
состояние
Проблема гипотезы лингвистической относительности состоит в том, что её формулировка с одной стороны очень проста для восприятия, а с другой - сложна для проверки. Стоит заметить, что термины «язык» и «мышление», как и остальные основные понятия гипотезы, Уорфом употребляются весьма расплывчато и нечетко, что даёт основание разным исследователям этой проблемы по-разному трактовать понимание Уорфом содержания этих понятий.
«Ознакомление с работами Б. Уорфа показывает, - пишет профессор В. А. Звегинцев, - что он, говоря о языке, в действительности имеет в виду только одну из его сторон, а именно семантическую. Его фактически интересует только совокупность «значений», представленная в языке. И эту совокупность «значений», фиксированных в языке, он совершенно неправомерно отождествляет с языком в целом. Более того, он идёт ещё дальше в своем сужении и ограничении понятия языка и сводит его даже не к совокупности языковых «значений», а к характеру их членений в разных языках, причем преимущественно только тех из них, которые представлены грамматическими формами языка…». Излагая суть гипотезы как: «Структура нашего языка часто определяет наше мышление», Д. Браун считает, что для того, чтобы ей понимать, следует отличать понятие «грамматические структуры» от «значений, выраженных этими структурами». Отождествление этих двух разных понятий, по мнению Браун, приводит к ложной интерпретации гипотезы. Браун считает, что любое языковое значение, как лексическое, так и грамматическое, находятся вне языка, и приходит к выводу о том, что говоря о зависимости мышления от структуры языка, мы должны иметь в виду не то, что имеется в самой структуре языка, а то, что мы мыслим о ней. Возражая Браун, А. Рапопорт и А. Горовитц пишут: «Мы думаем, что когда Уорф говорил о «структуре языка», он не имел в виду структуру в её техническом лингвистическом смысле. По всей вероятности, как семантику, так и синтаксис он рассматривал как составляющие структуру». И далее: «…Совершенно ясно, что хотя Уорф часто указывал на влияние грамматики на семантику, он также брал семантику за исходную точку <…> под структурой Уорф понимал нечто более широкое, чем грамматическая структура». Не совсем понятно и то, какое содержательное значение вкладывал Уорф в термин «мышление», ведь, по его словам, «мышление крайне таинственно». Не вносит ясность в этот вопрос и интерпретация Чейза. По его мнению, Уорф выдвигает две кардинальные гипотезы, суть первой: все высшие ступени мышления зависят от языка, а второй - структура языка влияет на понимание окружающей действительности. Однако это не помешало Уорфу и его единомышленникам из общих семантиков утверждать о зависимости мышления от характера языка, понимая под мышлением и языком те или иные их аспекты и в целом неоднозначно употребляя эти термины, что во многом затрудняет раскрытие действительной сущности гипотезы Сепира-Уорфа. Для её подтверждения Уорф приводил доказательства из области фактов языка.