Дипломная (вкр): Верификация гипотезы Сепира-Уорфа на примере языка изолирующего типа (на примере цветовосприятия)

Если взять сферу характерных для китайского языка и многих языков Юго-Восточной Азии так называемых «счётных слов», или классификаторов, то здесь можно отметить, что на данный момент китайский язык стремится к употреблению универсальных счетных слов, (например 个 - gè), которые всё чаще замещают специализированные счетные слова. Можно считать, что этимологически 个 как счетное слово полностью утратил связь с древним словом 个 - «единица», «штука».

Немаловажным представляется и следующий вопрос. Китайский язык называют изолирующим (или формоизолирующим) из-за того, что формы его слов не указывают на связь с другими словами и тем самым на их синтаксическую функцию. Однако некоторые случаи дают нам повод в какой-то мере судить о функции слова по его форме. Так, во-первых, пассивная форма глагола всегда предопределяет объектное подлежащее. Во-вторых, несмотря на то, что глагольные видовременные суффиксы могут встретиться у глагола в его разных синтаксических функциях, чаще всего оформленный суффиксом глагол обладает функцией сказуемого.

Таким образом, указанные факты подтверждают, что китайский язык не принадлежит к чисто корневым языкам, а имеет признаки агглютинации. Однако традиционно он продолжает относиться к языкам изолирующего типа. Китайский язык, как и любой другой язык, представляет собой динамическую систему, он постоянно развивается, и данный факт отражается в типологии современного китайского языка.

.2 Когнитивные особенности китайской культуры и языка

Любой язык несет на себе отпечаток бытовых и географических особенностей, культурных и исторических реалий. Однако столь же очевидным представляется и то, что существует и обратное влияние языка на быт, мышление и культуру народа, на нем говорящего. В Китае же связь языка и письменности с культурными и даже субкультурными явлениями, возможно, даже более тесная, чем где-либо еще.

Обратимся сначала к особенностям китайской письменности. С точки зрения строения иероглифы можно разделить на три основных класса.

Большое количество письменных знаков представляют собой идеограммы: например, знаки для изображения человека (人 rén), горы (山 shān), колодца (井 jĭng), шашлыка (串 chuàn) для различных животных, скажем, лошади (馬 mă), барана (羊 yáng); либо графическое выражение пространственных отношений: точка над или под линией, означающая «вверху» или «внизу» (совр. - 上 shàng и 下 xià), разделенный диаметром пополам круг для обозначения «середины» (совр. - 中 zhōng) или формы предмета: выпуклый ( 凸 tū), вогнутый (凹 āo) и т.п. Это наиболее ранние по своему возникновению иероглифы.

Более поздние иероглифы представляют собой сочетания вышеописанных графем, созданные для обозначения понятий (в основном непредметных) путем объединения простых знаков в группы. В таких случаях смысл сложного знака часто вытекает из комбинации отдельных значений его составных частей: так, иероглифы нет (不 bù) и прямой (正 zhèng), поставленные вместе, означают криво (歪 wāi)31, понятие хорошо (好 hăo - этот же иероглиф, при чтении его в четвертом тоне, означает любовь) передается при помощи сочетания знаков женщина (女 nǚ) и ребенок (子 zĭ). Стоит отметить, что чтение всего знака, получившегося из сложения иероглифов, не зависит от чтения его составных частей.

Отдельная и очень интересная группа иероглифов этого класса - иероглифы, составленные из двух или трех (иногда четырех) одинаковых ключей для передачи (чаще всего) значения изобилия. Например:

Таблица 3.1

火 huŏ огонь	炎 yán языки огня; воспаление	焱 yàn пламя	燚 yì пожар
木 mù дерево	林 lín лес; роща	森 sēn лес; чаща
女 nǚ женщина	姦 jiān злой; безнравственный
口 kǒu рот	吅 xuān шумный	品 pǐn изделие
水 shuĭ вода	淼 miăo водная ширь
马 mă лошадь	骉 biāo мчащийся табун
石 shí камень	磊 lĕi нагромождение скал
日 rì солнце	昍 xuān яркий
百 bǎi сто	皕 bì двести

Также существует относительно новый класс иероглифов - знаки, в которых одна часть сочетания служит для определения категории, к которой слово принадлежит по смыслу, а другая, называемая фонетиком, показывает (чаще приблизительно) его произношение. Около 90% всех современных иероглифов относятся к этому типу. Примером знаков такого типа могут служить иероглифы 近 - jìn - близко и совр. 远 - yuăn - далеко, состоящие из графем 辶 - zŏu - идти пешком (встречающихся в обоих иероглифах) и 斤 - jīn - топор в первом и 元 - yuán - глава, корень, исток - во втором. Ни топор, ни исток не имеют отношения к понятиям расстояния. Эти графемы служат лишь фонетиками для иероглифов, в которые они включены. Иероглиф, обозначающий слог «mā» в слове мама - 媽 (妈) - состоит из ключей женщина 女 nǚ и лошадь 馬(马) mă. В данном случае элемент «лошадь» несет не смысловую нагрузку, а чисто фонетическую, так что неправильным было бы понимать этот иероглиф как «женщина-лошадь». Этот же фонетик - mă (лошадь) встречается и в иероглифе ругаться 骂 mà, при этом смысловой элемент находится сверху от лошади: два «рта» kŏu. В данном случае иероглиф довольно наглядно передает как его значение, так и его чтение. Бывает и так, что фонетиком служит не ключ, а целый составной иероглиф, употребляющийся сам по себе в другом контексте. Например, фонетиком для иероглифа жениться - 婚 hūn - является иероглиф 昏 hūn, стоящий справа от смыслового ключа женщина. Он имеет свое самостоятельное значение сходить с ума / помутнение рассудка, и не только дает свое чтение иероглифу «жениться», но и наделяет его определенным значением «сойти с ума из-за женщины». Однако далеко не во всех иероглифах этого типа настолько точно передано чтение знака. Очень часто от фонетика иероглифу достается только финаль. Примером этому служат иероглиф 松 sōng, фонетиком у которого является иероглиф 公 gōng, или иероглиф 让 ràng с фонетиком 上 shàng.

Исходя из всего вышесказанного, можно отметить, что различие между языком, использующим алфавит, и языком, использующим иероглифическую письменность, проявляется в самом принципе письменного выражения мысли. В китайском языке каждый иероглиф несёт в себе определённый смысл, выражает образ. При этом иероглиф имеет смысл только как целая картинка, его значение не всегда можно вывести из составных частей в виде черт и графем.

Учитывая особенность своей письменности, сами китайцы строят процесс обучения грамоте в соответствии с возрастными особенностями детей. Так как именно в дошкольном возрасте проявляется склонность к интересу и запоминанию информации в иллюстративном виде, китайцы стараются обучить детей узнавать картинки-иероглифы как можно раньше. И если обучение китайскому языку для иностранца начинается с черт и ключей, то китайские дети никогда не начинают учить иероглифы с ключей. Изучение письменных знаков начинается у них с «узнавания» цельных знаков подобно тому, как при обучении разным видам животных ребёнку сначала показывается изображение, а потом озвучивается, что на картинке «слон», в результате чего у него закрепляется связь слова с изображением. Такой метод обучения практикуется в китайских школах примерно до третьего класса. Примечательно, что в китайских учебниках начальной школы иероглифы пишутся в виде картинок, отражающих как их смысловое наполнение, так и графическое отображение. Изучение же составных частей иероглифов начинается чуть позже и, в основном, для того, чтобы дети были в состоянии найти нужный иероглиф по словарю. То есть, если мы учим буквы, чтобы получить возможность прочитать слово (перевести письменные знаки в звуки), то китайцы учат ключи с той же целью, однако путь извлечения звука из знака выглядит иначе. Выделяя в нужном иероглифе «смысловой» ключ, они получают возможность найти по нему в словаре целый иероглиф, и только тогда узнать и звучание, и значение одновременно.

Можно сказать, что соотношение самого понятия и его фонетического и письменного выражения в алфавитной культуре практически равны между собой: мы почти всегда в состоянии записать то, что слышим, и прочитать то, что написано. Если нам встречается редкое или незнакомое слово, мы можем прочитать его примерное произношение (возможно, неверно поставив ударение). В иероглифических культурах фонетическое выражение связывается с графическим не напрямую, а через понятие, которое они оба отражают. Даже фонетические элементы, дающие чтение иероглифам третьего класса (см. выше), сами изначально являются иероглифами, а значит, их чтения соотносятся с ними по той же схеме - через понятия. Из-за достаточно слабой связи письма с фонетикой китайцам (и всем, кто учит китайский язык) приходится учить иероглифы наизусть. Система традиционного начального образования в Китае строилась на заучивании наизусть основных канонов - «Сань цзы цзин» («Троесловный канон»), «Цянь цзы вэнь» («Тысячесловник»), и «Бай цзя син» («Фамилии ста семей»). Заучивая эти каноны, ученики не только приобщались к нормам конфуцианской морали, но и значительно расширяли свой иероглифический запас.

Метод заучивания китайцы до сих пор активно используют. На занятиях учитель читает текст предложение за предложением, а ученики все вместе повторяют за ним, обязательно глядя в учебник. Так у учеников закрепляется связь иероглифов с их чтением и смыслом. (Обучение иностранцев китайскому языку тоже включает в себя этот прием). Данный метод затрудняет изучение иностранных языков для китайцев, поскольку, привыкнув заучивать, они теряются, когда необходимо воспроизвести оригинальный текст. По этой причине, как отмечают преподаватели русского языка, нет никакого смысла задавать им пересказ текста - китайцы просто выучат его полностью.

Особенность системы обучения грамоте формирует у китайцев привычку видеть иероглиф полностью, не разделяя его на части. Любопытным в этой связи является такое наблюдение: если показать китайцу иероглиф, написанный с ошибкой, то он не скажет, в каком именно ключе она допущена, а нарисует весь иероглиф заново.

Итак, китайцы с детства учатся запоминать целостные образы слов своего языка. Интересно, что при изучении арабских цифр китайские дети руководствуются теми же принципами, что и при изучении иероглифов.

Существуют определенные «каноны», указывающие, как нужно писать ту или иную цифру: единица пишется, как палочка, двойка без «петельки», у четверки две черты имеют перекрещивание, шестерка и девятка на конце не имеют крючка, семерка пишется без горизонтальной перечеркивающей черты. Всё это оказывается очень важным, если возникает необходимость написать китайцу цифры на бумаге. Если написать единицу в привычном нам виде с крючком наверху (1), китаец её примет за семерку. А если добавить к ней нижнюю подчёркивающую черточку (1), то есть вероятность, что китаец примет её за цифру два. Если семерку перечеркнуть посередине, китаец вообще не поймет, что это за знак (несмотря на то, что их иероглифическая семерка очень похожа на арабскую и пишется с поперечной чертой: 七). Отметим, что и при написании иероглифов, и при написании цифр, прослеживается строгое следование первоначальному образу.

Примечательным моментом своеобразия китайской культуры является и то, что для обозначения цифр в пределах десятка у них существует особая жестовая система. От одного до пяти идут пальцы одной руки в соответствии с количеством. Шесть обозначается отогнутыми от кулака мизинцем и большим пальцем. Семь - собранными вместе указательным, средним и большим пальцами, мизинец и безымянный сжаты в кулаке, восемь - отогнутые от кулака указательный и большой палец, девять - согнутый крючком и отогнутый из кулака указательный палец, для числа десять есть несколько вариантов: это или кулак, или перекрещённые указательные пальцы двух рук (что по виду похоже на иероглиф «десять»: 十).

Китайскую особенность мышления с опорой на цельный образ, а не на его части, отражает не только письменность, но и семантические явления.

Очень показательны в этом отношении китайские глаголы. Они обнаруживают характерное для пространственно-образного мышления отсутствие языковой экономии при отражении смыслов перцептивных образов. Например, понятию «лежать» соответствуют разные глаголы в зависимости от позы лежащего: если человек лежит на спине, это глагол 躺 tăng, если же лицом вниз - то 趴 pā.

Глагол носить/нести также переводится по-разному, в зависимости от способа или цели ношения: 带 dài - «носить с собой», «иметь при себе» (изначально букв. «на поясе»), 拿 ná - «нести в руке», «взять в руку», 背 bèi - «нести на спине», 提 tí - «в руках», «на весу» (как ведро воды), 扛 káng - «на плече», 抱 bào - на руках «в объятиях», как носят маленьких детей, 抬 tái - «вместе с кем-либо», (обычно что-то тяжелое), 担 dān - «на коромысле».

Кроме разделения глаголов по способу действования, в китайском языке существует четкое разделение на две группы: глаголы, которые можно применять только в отношении человека, и глаголы, применимые ко всем остальным окружающим предметам, включая животных. Например, в русском языке глаголы, обозначающие положения в пространстве - стоять, сидеть, лежать - можно применять и к человеку, и к животным, и к природным объектам. В китайском языке глаголы стоять zhàn (站), сидеть zuò (坐) и лежать tăng (躺) закреплены исключительно за человеком. В иероглифах, означающих первые два глагола, прямо присутствует элемент человек.

Иероглиф 躺 tăng лежать с детерминативом тело (身) в крайнем случае можно употребить к «очеловеченным» домашним животным - кошкам и собакам.

Изначально иероглиф tăng предполагает позу существа, лежащего на спине лицом вверх, что свойственно только человеку. Для других классов объектов разговорной речи остаются только экзистенциальные глаголы «иметься» - yŏu и «находиться» - zài37. Из приведенных примеров видно, что в китайском языке до сих пор прослеживается стремление к конкретизации в описании образов не за счет уточнения общего глагола с помощью дополнения, как, скажем, в русском языке (нести на спине - нести в руке, лежать ничком - лежать на спине), а за счет увеличения числа самих глаголов и их четкого разграничения по функциям.

И.П. Меркулов отмечал подобные явления как свидетельства архаического мышления. Под архаическим мышлением он понимал преимущественно пространственно-образный тип мышления, с доминированием холистической стратегии (то есть любое явление воспринимается как «целое», а не разбирается по частям) обработки когнитивной информации. Этот тип существовал как доминирующий еще до появления и развития естественного языка. Исследования языковых систем современных первобытных популяций показывают, что естественные праязыки первобытных людей не обладали аналитически-дифференцированной грамматической структурой. Так, например, оказалось, что в языке американских индейцев племени нутка не существует дифференциации между именами существительными и глаголами, а в языке новахо использование конкретного словесного варианта глагола зависит от внешнего вида или формы объекта разговора (для глагола «поднять» в словосочетаниях «поднять круглый мяч», «поднять длинную и тонкую палку», «поднять лист бумаги» навахо используют разные звукосочетания). Подобные примеры вполне могут служить достаточно серьезным аргументом в пользу предположения, что в древнейших праязыках слова, видимо, выступали лишь в качестве звуковых символов, обозначающих смысл (концепт) перцептивных образов, представлений и прототипов или их связанных последовательностей - сценариев, и были хорошо адаптированы к когнитивным особенностям архаического, преимущественно пространственно-образного мышления.

Подтверждение этому можно найти не только среди глаголов, но и среди других частей речи. Например, некоторые прилагательные китайского языка закреплены за предметами определенной формы. Пара «толстый-тонкий», которую в русском языке на равных правах могут применять к любым предметам (линии, книги, одежда (тонкий шарф - толстый шарф)) и людям (кроме «тонкий»: здесь антонимом для понятия «толстый» будет «худой»), в китайском языке переводится совершенно по-разному в зависимости от формы описываемого предмета.

Таблица 3.2

Виды предметов	Толстый	Тонкий (худой)
Плоские: одежда/книга/слой/лёд/настил/стена	厚 hòu	薄 báo
Цилиндрические: игла/палка/дерево/нога/палец/ бровь	粗 cū	细 xì
Люди: человек/лицо/ребенок	胖 pàng	瘦 shòu
Животные: щука/шмель/лапа	肥39 féi	瘦40 shòu

Такой же чёткой привязкой к определенным классам предметов в китайском языке обладают «счётные слова», о которых уже говорилось ранее. Счётные слова являются служебными, ставятся между числительным и существительным и служат для классификации предметов при счете. В русском языке существует нечто подобное: например, два стакана молока, одна тарелка борща, сто голов скота. В русском языке эти слова используются в основном для передачи дискретности неисчислимых объектов (молоко, скот, борщ) либо для указания единичности существительного, не имеющего единственного числа (две пары брюк, две пары ботинок). В китайском же языке при счете любых предметов необходимо ставить перед существительными счетные слова. Они относят существительные к определенным классам предметов, в зависимости от внешнего признака. Например, при счете предметов, имеющих рукоятку (нож, ножницы, зонт, клещи, ключи) или спинку (стул, скамейка), необходимо использовать слово 把 bă - ручка, рукоятка. (Т.е. словосочетание один стул по-китайски будет «一 把 椅子» - yī bǎ yǐzi - «одна спинка стула»). При счете плоских предметов (бумага, стол, кровать, фотография, лицо, а также раскрывающиеся и растягивающиеся предметы, например, рот) используется счетное слово 张 zhāng, обозначающее «лист бумаги» либо гл. «расставлять, растягивать». При этом картина и плакат, хоть и плоские, имеют счетное слово 幅 fú - полотнище. Есть счетные слова для парных предметов, как и в русском (пара ботинок), и в английском (pairofshoes) языке. Но в китайском языке парные предметы делятся еще и по признаку «разделимости пары»: 双 shuāng - «разделимая пара» (как пара коньков, лыж, ботинок, палочек для еды и проч.) и «неразделимая пара» 副 fù - набор, комплект - пара очков, пара наушников. В этом же ряду стоит и пара перчаток. При этом привычная нам «пара брюк» в этой группе отсутствует.

Счетное слово для брюк, как и для юбок, и для других узких и длинных вещей, таких, как ленты, шарфы, ноги, дороги, реки - 条 tiáo - полоска. На полоски также считаются и рыбы и собаки. Вообще счетные слова для разных животных так же различны. Например, коровы и верблюды считаются на «головы» 头 tóu.

Лошадь - на 匹 pĭ - штука, кусок, что также используется для счета отрезов тканей. Кошка, волк, тигр, лиса, курица, голубь и др. требуют счетного слова 只 zhĭ - животное (обычно дикое).

Существует и обратный пример, когда в китайском языке одно общее счётное слово для всех видов предметов, независимо от их вида, а в русском для каждого вида свое: когда речь идет о группе предметов. В китайском языке обычно используется одно и то же счётное слово - 群 qún - группа. В русском это может быть и стадо, и табун, и отара, и стая, и рой, и косяк (рыб); и толпа, скопище (людей); и группа, множество (напр. математических величин); и даже архипелаг (группа островов). Несмотря на то, что в китайском языке существуют универсальные счётные слова (个 - gè), он пока ещё окончательно не отошёл от использования счётных слов по классам предметов.

Тенденция к восприятию объектов окружающего мира как чего-то целостного проявляется не только в письменности и грамматике китайского языка, но также и в фонологии. Стоит отметить, что изучать фонетику собственного языка китайцы начали лишь под определённым воздействием буддизма, принесшего с собой из Индии интерес к звучащей речи и соответственно к поэзии, рифме, мелодике и тону, а также знание принципов индийского алфавитно-слогового письма. Труды по фонетике выполнялись в духе лексикографических традиций. Таковы словари рифм как наиболее обычного вида начальных сочинений по фонетике: "Шэн лэй" Ли Дэна, "Юнь цзи" Люй Цзина (V в.), многократно впоследствии переиздававшийся, дополнявшийся и комментировавшийся "Це юнь" Лу Фаяня (601). Во II-III вв. чтение иероглифов (и слогоморфем) начинает передаваться методом "разрезания" слогоморфем на инициали и финали (рифмы). С V в. появляются опыты изучения тонов. Значительно позднее проявляется интерес к начальным согласным (инициалям) и их классификации (по артикуляторному принципу). Как развитая, самостоятельная наука фонетика утверждается с появлением фонетических таблиц, включающих сведения о рифме, инициалях, промежуточных гласных и тонах ("Юнь цзин", предположительно X в.).

Интересно, что даже после знакомства с буддийской алфавитной системой, китайцы не проводили аналитический разбор звукового состава слога так, как это делали индийцы. В традиционной китайской филологии слог- морфему делили на инициали (шен-му) и рифмы или финали (юнь-му). Этот финальный комплекс обозначался целым иероглифом, имеющим соответствующую финаль. Для упорядочивания иероглифов по чтению составлялись таблицы со сложной системой классификации инициалей по месту артикуляции, фонации, тону, где в верхней строке были расписаны все возможные виды инициалей, в левом столбце - все возможные «рифмы», также записанные в виде иероглифа, и в ячейке, на которой пересекались инициаль с рифмой, записывался иероглиф, имеющий соответствующее чтение. Если такого слога в китайском языке не было, то на месте соответствующего перекрещивания ставился ноль. Таким образом, были наглядно представлены все варианты слогов и все варианты удачно рифмующихся между собой иероглифов. По строгим канонам писался классический китайский стих люйши. При его написании автор обязательно чётко следовал словарям рифм, так как в китайской поэзии особое внимание уделяется тому, чтобы стих «смотрелся» красиво. Особенно это видно по тому, насколько метафорична и необычна, на взгляд обычного европейца, китайская поэзия. Известный китайский поэт Ли Бо активно пользовался «визуализацией», доступной при иероглифической письменности. Например, в строке 狂风吹古月… («безумный+ветер+сдувает+древнюю+луну») последние два иероглифа по отдельности означают «древняя+луна». Однако существует иероглиф, в котором эти два знака стоят рядом: 胡 (hú) - это название северных иноплеменников (сюнну, монголов, тюрков), живших у границ Китая. Таким образом, читающий понимает, что лирический герой, автор строк, находится в чужих враждебных краях, и луна светит в холодном чужом небе.

Полисемичность и смысловая наполненность письменного знака позволяет китайцам использовать иероглифы и как символы: например, вешать перевернутый иероглиф 福 на двери (что по-китайски называется 福倒了 fú dào le - счастье перевернулось, и созвучно с фразой 福到了 fú dào le - счастье пришло), или сдвоенный иероглиф «радость» (喜) на свадьбе, что символизирует одновременно и неразрывность молодоженов, и пожелание радости, любви и счастья.

Идеографический характер иероглифов позволяет использовать их и при общении через смс или социальные сети. Например, иероглиф 囧 jiŏng, обозначающий «свет, проникающий через окно», так же используется в качестве смайлика, изображающего удивленное лицо; а иероглиф 凸 - выпуклый - вместо смайлика «средний палец». Вероятно, эта черта отношения китайцев к письменному знаку как к картинке также идет от «пространственно- образного» видения мира.

Итак, мы рассмотрели лишь часть особенностей китайской культуры и языка, выявили, что из-за пространственно-образного восприятия мира они не выделяют части из целого, склонны к холистическому пониманию окружающего, а также совершенно по-другому относятся к процессу обучения детей письменности. Далее мы проверим, оказывают ли влияние когнитивные особенности китайского языка на процесс цветовосприятия.

3.3 Верификация гипотезы сепира-уорфа на примере сравнения цветовосприятия носителей китайского языка и носителей русского языка

Как уже говорилось ранее в первой главе настоящего исследования, попытки верифицировать гипотезу Сепира-Уорфа начали предприниматься сразу же после того, как были опубликованы работы Бенджамина Уорфа.

Одной из основных областей экспериментальных проверок была область восприятия цвета представителями различных этносов. В разных языках между цветообозначениями существует общее, связанное с общностью лексического содержания - соотнесенностью с цветовым спектром, а также национально- специфическое. Наиболее часто культурно-специфические особенности рассматриваются в связи с членением цветового спектра, например: в русском языке существует семь однословных названий цветов радуги, в английском и немецком языках - шесть, в языке шона (Родезия) - четыре, в языке басса (Либерия) - два. Немало лингвистических работ в области восприятия цвета посвящено проблемам национальной символики. В данном исследовании проблемы цветовосприятия представителями различных культур за основу взят психолингвистический подход.

Психолингвистический тест, проведённый для настоящего исследования, ставил своей целью выявить определённые шаблонные модели образования словосочетаний с цветообозначениями при предъявлении стимула в виде изображения цвета и выяснить, существуют ли какие-либо культурно- специфические различия в ассоциациях для представителей разных национальностей. Особенный интерес для исследования представляли китайские испытуемые, так как верификация гипотезы Сепира-Уорфа на основе языка изолирующего типа крайне редко проводилась исследователями и не давала однозначного результата. В исследовании приняли участие шестьдесят два человека, из них восемнадцать - китайцы, владеющие и не владеющие русским языком, сорок один русский, один украинец, один житель Румынии и один человек с острова Тайвань.

Испытуемым была дана следующая инструкция: «За время опроса Вы увидите 14 цветных квадратов. Ваша задача - написать увиденный цвет и существительное, с которым он у вас ассоциируется. Например, на экране Вашего монитора появился квадрат цвета хаки (military). Вы записываете: штаны цвета хаки. Или: грязно-зелёное болото. Или: зелёные (если Вам кажется, что это зелёный цвет) глаза. Достаточно написать один цвет и одно существительное на одном языке. Не забывайте указывать сам цвет! Схема ответа: цвет, который Вы видите + существительное к нему. Вы можете писать на любом удобном Вам языке. (Если Ваш родной язык китайский и Вы затрудняетесь с русскими определениями - пишите на китайском. Если Вы можете подобрать определение и на русском, и на китайском языке - пишите оба варианта, если они различаются). Спасибо за участие!», которая также была продублирована в сокращённом виде на китайском языке: «大家好！请各位配 合并完成调查。请写下 你看到的颜色和联想到的事物。 例如，你在屏幕上看到 白色，可以写白雪或白糖， 或是其它你想到的事物。 但必须要结合看到的颜色 ，不能是一个单独的名词».

Далее им предлагалось ответить на вопрос о том, в какой стране они родились. После этого участникам эксперимента был задан вопрос: «Какой это цвет? Подберите существительное-ассоциацию к данному цвету //是什么颜色？ 选择一个联想到这个颜色的名次», после которого они последовательно видели изображения четырнадцати различных цветов. Задача состояла в том, чтобы путём направленной ассоциации помочь участникам составить словосочетания, включающие в себя тот цвет, который, как им кажется, они видят, и существительное, с которым данный цвет у них ассоциируется. В эксперименте были использованы спектральные и неспектральные цвета. Последовательность изображений была произвольной: чёрный, белый, серый, коричневый, красный, розовый, фиолетовый, жёлтый, оранжевый, бежевый, зелёный, салатовый, синий, голубой. При отборе материала для исследования мы руководствовались следующим принципом: цвет должен быть узнаваемым и распространённым.

Однако для увеличения сложности эксперимента было также выбрано несколько цветов, которые можно назвать похожими (например, зелёный и салатовый). Таким образом была задана цель выявить, возникнут ли затруднения при предъявлении ассоциаций с похожими цветами, а также с цветами, которые редко используют для словосочетаний как в русском, так и в китайском языке (например, салатовый).

Приведём для наглядности рисунки 1 и 2, отображающие частотность употребления тех или иных существительных в сочетании с цветом. На рисунках мы видим, что среди испытуемых, которые родились в России, наиболее частая ассоциация для изображения чёрного цвета - 10 человек из 41 - «чёрная ночь», что составляет 24% от общего числа ответов испытуемых и 26% от количества зачтённых ответов. Два ответа были исключены из конечной статистики ввиду некорректности интерпретации первого задания. В рисунок были вынесены все случаи повторов при ассоциации с изображением чёрного цвета. Пункт «другое» включает в себя все случаи единичных, уникальных ассоциаций, которые не повторялись больше ни одним из участников. Таким образом, мы видим, что стимул «чёрный», даёт реакцию - «ночь» (10 случаев), «тьма» (3 случая), «темнота» (3 случая), «квадрат» (3 случая), «пустота» (3 случая), «ворон» (2 случая), «бархат» (2 случая) у русской части опрошенных.

Результаты, полученные в ходе эксперимента у китайской части участников, несколько отличаются от результатов русской части: из девятнадцати испытуемых (ответы участника с острова Тайвань были учтены, так как он является носителем пусть и диалектного, но всё же китайского языка) пять проассоциировали стимул «чёрный» с существительным «ночь», остальные участники проявили индивидуальные ассоциации, повторений не возникло. Четыре ответа были исключены из конечной статистики ввиду некорректности интерпретации первого задания. Таким образом, стимул «черный» даёт реакцию - «ночь» у китайской части опрошенных в пяти случаях, что составляет 26% от общего числа ответов испытуемых и 36% от числа зачтённых ответов.

Из полученных данных можно сделать вывод, что стимул «чёрный» вызывает ассоциацию «ночь» примерно у равного числа участников как китайского, так и русского происхождения (в процентном соотношении и с учётом разницы в количестве участников). Культурно-специфические особенности при ассоциации с этим цветом выявляются лишь у незначительной части русских участников (специфические ассоциации, как «чёрный ворон», привязанные к фольклору страны).

Частая ассоциация для изображения белого цвета - 9 человек из 41 - «белый снег», что составляет 21% от общего числа ответов испытуемых и 23% от количества зачтённых ответов. Два ответа были исключены из конечной статистики ввиду некорректности интерпретации второго задания. Таким образом, мы видим, что стимул «белый», даёт реакцию - «снег» (9 случаев), «пустота, ничто» (3 случая), «лебедь» (3 случая), «бумага, лист» (3 случая), «блузка» (2 случая), «день» (2 случая) у русской части опрошенных.

Преобладающей ассоциацией, исключая пункт «другое», является «облако, облака», однако разницу нельзя назвать значительной - 3 случая употребления (15% от общего числа ответов и 20% от зачтённых ответов) против двух случаев употребления ассоциаций «стена», «молоко», «бумага» (каждая ассоциация - 13% от количества зачтённых ответов).

Примечательно, что при наличии повторяющихся ассоциаций внутри группы китайских испытуемых, данные ассоциации отличаются от повторяющихся ассоциаций русской части испытуемых. Единственная ассоциация, которая повторилась в обеих группах - «бумага, лист». А наиболее частотная для русских участников ассоциация со стимулом «белый» - «снег» полностью отсутствует у китайских участников. Здесь можно сделать вывод о том, что, возможно, китайцы не реагировали на стимул «белый» ассоциацией «снег» ввиду различных климатических условий в России и Китае: то, что сопровождает русского человека с самого рождения, для китайца - уникальное природное явление, поэтому здесь связь с цветом отсутствует.

Интересно, что если русские участники эксперимента в целом выдавали повторяющиеся ассоциации в прежнем режиме, то у китайцев наблюдается более индивидуализированное понимание цвета. Специфическая ассоциация, о которой упомянули два участника китайской группы - цветные линзы серого оттенка, называющиеся «Золушка». Видимо, это довольно распространённый товар в Китае. Для стимула «серый» ни среди китайских, ни среди русских опрошенных не наблюдается особого преобладания какой-либо одной повторяющейся ассоциации.

На предъявление стимула «красный» русская часть испытуемых отреагировала умеренным количеством повторяющихся ассоциаций: наиболее частотными стали две из них - «огонь, пламя» (4 случая) и «кровь» (4 случая). Китайская часть испытуемых показала следующие результаты: наиболее частотная ассоциация к стимулу «красный» - «флаг» - 5 случаев, 33% от числа зачтённых ответов и 26% от общего числа ответов, вторая по встречаемости ассоциация - «кровь» (3 случая, 20% от числа зачтённых ответов). Именно при стимуле «красный» участились интерпретации, касающиеся оттенка изображения: у русских - «алый» (5 случаев), «ярко-красный» (2 случая), «кислотно-красный» (1 случай), у китайцев - «кровавый» (1 случай). Интересно также, что были встречены ассоциации «революция», «знамя», «СССР» среди русских участников, а среди китайских преобладающая ассоциация именно «флаг», которую можно интерпретировать и как флаг Китая, и как флаг коммунистической партии, главной правящей партии страны. Общие ассоциации со стимулом «красный» для обеих групп - «флаг» (3 случая у русских, 5 случаев у китайцев) и «кровь» (4 случая у русских, 3 случая у китайцев).

На стимул «розовый» у обеих групп испытуемых не возникло часто повторяющихся ассоциаций. И у русских, и у китайцев преобладали индивидуальные ассоциации. Общая ассоциация для обеих групп - «цветы» (2 случая у русских и 3 случая у китайцев).

На «фиолетовый» стимул русская часть участников эксперимента отреагировала множеством интерпретаций оттенка представленного изображения: «лиловый» (4 случая), «сиреневый» (4 случая), «пурпурный» (3 случая), «фуксия» (1 случай). Преобладающие повторяющиеся ассоциации отсутствуют, наиболее частотные - «цветок» (4 случая, 10%) и «сирень» (так же 4 случая и 10%). Китайцы не проявили такой свободы в интерпретации оттенка изображения, у них наблюдался всего 1 случай употребления прилагательного «пурпурный» (примечательно, что написал данное словосочетание китаец, владеющий русским языком). Преобладающая ассоциация для китайской группы - «сирень» (5 случаев, 33% от числа зачтённых ответов). Общая ассоциация для обеих групп испытуемых - «сирень».

При предъявлении стимула «жёлтый» 8 участников из России и 4 участника из Китая написали ассоциацию «солнце». Для русской группы это 20% из числа зачтённых ответов, для китайской - 29%. Других повторяющихся для обеих групп ассоциаций выявлено не было. Также стоит отметить, что китайская группа ассоциировала существительное «солнце» и со стимулом «красный», в то время как подобного повторения среди группы русских участников замечено не было.

Стимул «оранжевый» вызвал следующую реакцию: 18% русских участников написали ассоциацию «апельсин» (7 случаев из 41 возможного), остальные повторяющиеся ассоциации встречались, в среднем, в два раза реже. Совершенно иная ситуация со стимулом у китайских участников. Наиболее повторяющаяся ассоциация, как и у русских, «апельсин» - 7 случаев и 47% от общего числа зачтённых ответов, однако вторая по частотности ассоциация уступает первой лишь на одного участника: «мандарин» - 6 случаев и 40% от общего числа зачтённых ответов. Интересно, что у китайцев практически отсутствуют индивидуализирванные ассоциации на данный стимул (всего два случая из числа зачтённых ответов), в то время как у русских индивидуальные ассоциации значительно преобладают над повторяющимися внутри группы.

Преобладающая повторяющаяся ассоциация для русских участников - «кожа» - встретилась в 8 случаях, что составляет 20% от общего числа зачтённых ответов. Остальные повторяющиеся ассоциации распределились равномерно - по 2 случая на каждую. У китайских испытуемых самой частотной ассоциацией тоже стала «кожа» - 6 случаев и 40% от количества зачтённых ответов. Общая и самая частотная ассоциация среди обеих групп - «кожа». Других повторяющихся ассоциаций снова нет. У китайских испытуемых наблюдается уникальная повторяющаяся ассоциация «рис», которая не встретилась ни у одного русского участника. Возможно, появление этой ассоциации связано с широкой распространённостью риса в

Китае. После процедуры термической обработки, в сочетании с соевым соусом он может принимать цвет, похожий на тот, что был использован в качестве стимула. В обеих группах наблюдались различные интерпретации изображения со стимулом: «телесный» (4 случая), «бледный» (1 случай), «пастельный» (1 случай), «кремовый» (1 случай), «светло-бежевый» (1 случай), «сепия» (1 случай), «персиковый» (1 случай) у русских и «телесный» (3 случая), «цвет кожи» (1 случай), «молочный» (1 случай), «светло-коричневый» (1 случай) у китайцев. Повторяющаяся в обеих группах интерпретация стимула - «телесный».

Рисунок 2

На изображение зелёного цвета 44% участников русской группы назвали ассоциацию «трава». Это стало второй по повторяемости ассоциацией на цвет за весь тест. Среди китайских участников ассоциацией «трава» воспользовались 27% (4 случая употребления из числа засчитанных ответов). Подавляющее большинство одиночных ассоциаций в обеих группах было так или иначе связано с семантическим полем «природа», специфических национальных ассоциаций выявлено не было. Один участник русской группы испытуемых интерпретировал предъявленный стимул как «салатовый».

Рисунок 3

С реакцией на стимул «салатовый» у многих участников эксперимента возникли затруднения, что повлияло на конечное число зачтённых ответов. У русской группы было зачтено 39 ответов из 41, у китайской - 14 из 19. Основная проблема возникла именно с подбором существительного-ассоциации, участники называли цвет, не назвав существительное. По зачтённым ответам можно заметить, насколько сильна разница в реакциях на стимул между двумя группами испытуемых. У русской группы участников нет преобладающей повторяющейся ассоциации, наиболее частотные - «кислота» и «салат» (по 3 случая употребления), множество интерпретаций предъявляемого цвета: «ярко- зелёный» (4 случая), «светло-зелёный» (3 случая), «кислотно-зелёный» (2 случая), «кислотный» (1 случай), «неоново-зелёный» (1 случай), «ядовито- зелёный» (1 случай), «светло-салатовый» (1 случай). Примечательно, что тот же самый участник, который интерпретировал стимул «зелёный» как «салатовый», интерпретировал стимул «салатовый» как «светло-салатовый». Возможно, здесь имеют место быть индивидуальные физиологические особенности восприятия цвета. 50% китайских участников проассоциировали стимул с существительным «трава», причём если на стимул «зелёный» такая ассоциация встретилась в 4 случаях из 15, то на стимул «салатовый» это 7 случаев из 14, при этом только один испытуемый обозначил данный стимул как «салатовый» (интересно, что этот испытуемый владеет русским языком и указал цвет именно по-русски). Наиболее повторяющаяся интерпретация (здесь берутся во внимание и те ответы, которые не были зачтены, так как имели только интерпретацию цвета, без существительного) - «светло/бледно-зелёный» (5 случаев), «зелёный» (3 случая), «бриллиантовый зелёный» (2 случая), «флуоресцентный зелёный» (1 случай), «бирюзовый» (1 случай), «ярко-зелёный» (1 случай). Некоторые участники эксперимента вовсе не указали цвет, отметив только ассоциации с ним. То, что среди русских участников отсутствует повторяющаяся ассоциация «трава» на стимул «салатовый», в то время как у китайской части участников повторяемость ассоциации выросла в два раза по сравнению со стимулом «зелёный», вероятно, можно объяснить тем, что в китайском языке не так явно отражены отличия в оттенках этого цвета, то есть на уровне языка для китайцев контраст цветов «салатовый» и «зелёный» не так очевиден, как для носителей русского языка. Однако, такое предположение требует более серьёзной и основательной проверки с большим числом испытуемых.

Рисунок 3 наглядно демонстрируют, что у обеих групп испытуемых наблюдается две повторяющиеся общие ассоциации: «море» и «небо». Причём, и в том, и в другом случае преобладает ассоциация «море» (у русских 6 случаев употребления и 15% от общего числа зачтённых ответов, у китайцев - 5 случаев и 33% от общего числа зачтённых ответов). Следующая по повторяемости ассоциация в обеих группах - «небо» (у русских 5 случаев употребления и 13% от общего числа зачтённых ответов, у китайцев - 3 случая и 20% от общего числа зачтённых ответов). Китайская часть испытуемых интерпретировала стимул «синий» как «тёмно-синий» в 4 случаях употребления, в то время как русская часть испытуемых интерпретировала его как «ярко-синий» в 3 случаях употребления. Повторяющихся интерпретаций стимула между двумя группами выявлено не было.

Рисунок 4

На предъявление стимула «голубой» обе группы испытуемых отреагировали практически одинаково: самой частотной повторяющейся ассоциацией для обеих групп стало существительное «небо» - 22 случая и 54% от числа зачтённых ответов (самая частотная по повторяемости ассоциация на цвет за весь тест) у русских, 9 случаев и 60% от числа зачтённых ответов у китайцев. Особенно любопытны в данном стимуле его интерпретации.

Подавляющее большинство русских участников определило его как «голубой», однако встретились и определения «тёмно-голубой» (1 случай) и «светло- синий» (1 случай). Китайские испытуемые интерпретировали стимул по-своему значительно чаще: «светло-синий» (4 случая), «светло-голубой» (2 случая), один участник употребил иероглиф традиционной китайской письменности, обозначающий целую палитру оттенков - «густой, глубокий, тёмный, богатый, яркий (о цвете; ассоциируется с весной, востоком); тёмно-голубой, ярко- синий; ярко-зелёный; чёрный, тёмный; синий (зеленовато-синий)» с существительным-ассоциацией «море», а ещё один участник написал ассоциацию по-русски как «светло-зелёный - неба» (орфография сохранена). С учётом того, что такой сложный оттенок был написан без ошибок и через букву «ё», нам кажется, что нельзя однозначно утверждать, что китайский участник просто не смог подобрать нужный цвет на русском языке или не знал его названия. Однако, сделать какие-либо однозначные выводы по китайской группе на основании полученной информации также не представляется возможным ввиду единичности случая.

Итак, нами было проанализировано 60 ответов из 62 (ответы украинского и румынского участников были исключены из конечной статистики, так как не представляли особой значимости для данного исследования). По результатам исследования можно сделать следующие выводы:

1)       Несмотря на то, что в психолингвистическом эксперименте приняло участие более пятидесяти человек, его нельзя рассматривать как однозначно объективный, так как контрольные группы различаются по числу участников примерно в два раза. Скорее всего, это внесло определённые неточности в процентные соотношения. Однако нельзя сказать, что полученные результаты не представляют никакого интереса для науки. Мы считаем, что данное исследование необходимо расширить, увеличив число респондентов с китайской стороны.

2)       Учитывая уже имеющиеся результаты, невозможно однозначно заявить, проявляются ли культурно-специфические различия в ассоциациях для представителей разных этнических общностей, так как в некоторых случаях они действительно проявлялись (например, со стимулами «серый», «салатовый»), в некоторых - совершенно не проявлялись (например, со стимулом «синий»), а в некоторых - проявлялись частично (например, стимул «красный»), так что невозможно предположить, были бы результаты такими же при большем количестве участников с китайской стороны, или же результаты бы отличались.

3)       В ходе эксперимента было обнаружено, что при предъявлении стимула определённого цвета почти у всех участников возникает одна и та же шаблонная ассоциация («зелёный» - «трава», «голубой» - «небо»), причём это не зависит от того, к какой этнической общности принадлежит человек. На данном этапе исследования невозможно сказать, влияют ли на возникновение подобных массовых межкультурных ассоциаций язык (у испытуемых он имеет принципиально важные различия), социум, биологическая предрасположенность или что-либо ещё. Требуются дальнейшие, более глубинные исследования.

4)       Также эксперимент показал, что образ различных цветообозначений в разной степени подвержен влиянию культурных и индивидуальных факторов. Прослеживается взаимозависимость между тем, как цветообозначение распространено в языке и культуре и тем, как эта культурная составляющая преобладает в образе цветообозначения у отдельных носителей культуры. Чем чаще цвет встречается в повседневной жизни, тем больше он вызывает повторяющихся ассоциаций, тем чаще такая типичная ассоциация используется в социальной и культурной жизни, постепенно становясь культурной составляющей знания о цвете, и тем чаще типичная ассоциация воспроизводится уже не как индивидуальное, а как общекультурное знание.

5)       Верифицировать гипотезу Сепира-Уорфа путём данного исследования не представляется возможным, ввиду того, что полученные результаты спорны и требуют дальнейшей проверки. Безусловно, язык оказывает некоторое влияние на мышление, но масштабы этого влияния оценить довольно трудно. Кроме того, гипотеза Сепира-Уорфа не объясняет появление общих повторяющихся ассоциаций на один и тот же стимул у группы русских и китайских испытуемых.

6)       Помимо выявления шаблонных ассоциаций с цветообозначениями для представителей различных культур, целью исследования также было понять, имеются ли существенные различия в интерпретациях цвета в зависимости от того, как этот цвет отображён в языке. С учётом полученных результатов, считаем, что исследования в этой области необходимо продолжить путём совместной работы с психологами и нейрофизиологами, так как часть испытуемых действительно показала специфическое понимание цвета. Следует выяснить, является ли это действием физиологических особенностей отдельных индивидуумов или же данное явление можно назвать массовым.

Таким образом, для того, чтобы верифицировать гипотезу Сепира-Уорфа на примере языка изолирующего типа, нужны дальнейшие исследования с привлечением специалистов из разных областей науки. На данный момент полученные результаты не являются её верификацией.

Заключение

Язык и мышление - два прочно связанных вида общественной деятельности, которые отличаются друг от друга рядом специфических признаков. Мышление имеет психическую природу, в то время как язык - это в первую очередь физическое, материальное по своей природе явление. Попытка выявления особенностей взаимосвязи между языком и мышлением является одной из центральных проблем теоретического языкознания и философии языка ещё с начала их развития.

Гипотеза Сепира-Уорфа возникла именно в тот момент, когда различные науки начали объединяться для того, чтобы проводить более широкие и масштабные исследования, она дала толчок для дальнейшего развития целого ряда дисциплин не только о языке, но и о человеке в целом. Безусловно, степень её значимости для мирового научного сообщества нельзя недооценивать. Какой бы спорной она ни была, гипотезу лингвистической относительности продолжают обсуждать и пытаться верифицировать даже сейчас, спустя десятилетия после того, как она была озвучена. А это значит, что проблема, которую она поднимает, остаётся актуальной и в наши дни.

Целью данного исследования было проверить, работают ли поведенческие механизмы, описанные Бенджамином Ли Уорфом, на примере языка изолирующего типа. Для достижения цели были решены поставленные в начале данной работы задачи, а именно:

1)       были выявлены и описаны специфические особенности языка изолирующего типа, релевантные для темы и материала нашего исследования;

2)       был взят один из самых распространённых для большинства культур языковых материалов - обозначения цвета.

Однако мы посчитали, что обычный анализ цветообозначений вряд ли покажет хоть сколько-нибудь существенные результаты, поэтому в качестве основного метода верификации гипотезы был выбран метод психолингвистического эксперимента путём направленных ассоциаций. Так как количество носителей китайского языка было ограничено, было решено провести контрольный эксперимент на двух группах испытуемых: носителях русского языка и носителях китайского языка.

Таким образом, анализ полученных результатов проводился на основе сопоставления особенностей цветовосприятия двух групп испытуемых с принципиально разными системами языка.

Анализ данных, полученных в ходе эксперимента, показал, что требуются дальнейшие исследования в этой области, какие-либо однозначные выводы по результатам исследования сделать не представляется возможным: в зависимости от характера цветообозначения испытуемые проявляли как культурно-специфические ассоциации, так и общие для обеих групп.

Мы полагаем, что несмотря на то, что основная цель выпускной квалификационной работы - верифицировать гипотезу Сепира-Уорфа на примере языка изолирующего типа не была достигнута в полном объёме, практическая значимость данной работы состоит в том, что полученные в ходе нашего исследования результаты можно применить для последующих, более широких исследований, а также для преподавания целого ряда гуманитарных дисциплин, связанных с изучением таких понятий, как язык и мышление.

Список использованных источников

1.        Блум, Ф. Мозг, разум, поведение / Ф. Блум, А. Лейзерсон, Л. Хофстедтер; пер. с англ. - М.: Мир, 1988

2.       Боревская H.E. Педагогическая мысль и образование //Духовная культура Китая: Энциклопедия. Т. 5: Наука, техническая и военная мысль, здравоохранение и образование. М., 2009

3.       Бурас М., Кронгауз М. Жизнь и судьба гипотезы лингвистической относительности. «Наука и жизнь» №8, 2011

4.       Вайсгербер Л. Родной язык и формирование духа. Изд. 2-е, испр. и доп., М.: Едиториал УРСС, 2004

5.       Ван, М. Современная наука о переводе в Китае: история становления и тенденции развития: дисс. канд. филол. наук: 10.02.20 / Ван Мэняо. - М., 2014

6.       Васильев, С.А. Философский анализ гипотезы лингвистической относительности / С.А. Васильев. - Киев: Наукова думка, 1974

7.       Вежбицкая, А. Обозначения цвета и универсалии зрительного восприятия

/ А. Вежбицкая // Язык. Культура. Познание / А. Вежбицкая. - М., 1996

8.        Грубе В. Китайский язык и письмо // Цивилизация. Все о Китае. М., 2001

9.         Гумбольдт В. Избранные труды по языкознанию. М.: Прогресс, 1984

10.     Дубкова, О. В. Способы восприятия мира русских и китайцев (на примере анализа орнитонимов) / О. В. Дубкова // Аспирантский сборник НГПУ (по материалам научных исследований аспирантов, соискателей и докторантов). - Новосибирск: Изд. НГПУ, 2002. - Вып. 2

11.     Зализняк, Анна А. Русская семантика в типологической перспективе (к вопросу о термине «языковая картина мира») / А.А. Зализняк // Russian Linguistics. - 04/2013. - Vol. 37. Iss. 1. - P. 5-20. DOI 10.1007/s11185-012- 9101-7

12.     Звегинцев В.А. Истории языкознания XIX и XX веков в очерках и извлечениях. Ч. 1. Издание третье, дополненное. М.: Просвещение, 1964

13.     Звегинцев, В.А. Теоретико-лингвистические предпосылки гипотезы Сепира-Уорфа / В.А. Звегинцев // Новое в лингвистике. - 1960. - Вып. 1

14.     Кибрик А.Е. Очерки по общим и прикладным вопросам языкознания (универсальное, типовое и специфическое в языке). М. 2001

15.     Китайско-русский словарь / под. ред. Сю Динбэня. - Пекин: Шан У Инь Шу Гуан, 2000

16.     Кобзев, А.И. Выступление на Круглом столе «Атомизм и алфавитный принцип» / А.И. Кобзев // Вопросы философии. - 2014

17.     Кобзев А.И. Сань цзы цзин //Духовная культура Китая: Энциклопедия. Т. 5: Наука, техническая и военная мысль, здравоохранение и образование. М., 2009

18.     Кобзев А.И. Цянь цзы вэнь // Духовная культура Китая: Энциклопедия. Т. 5: Наука, техническая и военная мысль, здравоохранение и образование. М., 2009

19.     Корнилов, О.А. Языковые картины мира как производные национальных менталитетов / О.А. Корнилов. - 2-е изд. испр. и доп. - М.: ЧеРо, 2003

20.     Коростовец, И.Я. Китайцы и их цивилизация / И.Я. Коростовец // Жизнь и нравы старого Китая. - Смоленск: Русич, 2003

21.     Кривоносов А. Т. Философия языка. М. - N-York: Издательский центр

«Азбуковник», 2012

22.       Кузнецов П.С. Морфологическая классификация языков / П.С. Кузнецов. - М., 1954

23.       Курдюмов, В.А. Курс китайского языка. Теоретическая грамматика / В.А. Курдюмов. - М.: Цитадель-трейд: Лада, 2005

24.     Лакофф, Дж. Мышление в зеркале классификаторов / Дж. Лакофф; пер. С англ. Р. И. Розиной // Новое в зарубежной лингвистике. - 1988. - Вып. XXIII

25.     Лакофф, Дж. Женщины, огонь и опасные вещи. Что категории языка говорят нам о мышлении? / Дж. Лакофф; пер. с англ. И.Б. Шатуновского.

М.: Языки славянской культуры, 2004

26.       Леви-Стросс, К. Структурная антропология / К. Леви-Стросс; пер. с фр. Вяч. Вс. Иванова. - М.: Изд-во ЭКСМО-Пресс, 2001

27.     Лурия А. Р. Язык и сознание, М., 1979

28.     Мельничук А.С. Язык и мышление (Лингвистический энциклопедический словарь. - М., 1990

29.     Меркулов И.П. Когнитивные способности. М., 2005

30.     Мечковская Н. Б. Социальная лингвистика. М., 2000

31.     Новое в лингвистике. Вып. 1, М., 1960

32.     Пинкер, С. Язык как инстинкт / С. Пинкер; пер. Е. Кайдаловой; общ. ред. В. Д. Мазо. - М.: Эдиториал УРСС, 2004

34.     САНРЯ - Словарь ассоциативных норм русского языка / под ред. А. А. Леонтьева. - Москва: Изд-во МГУ, 1977

35.     Селиверстова О.Н. Некоторые типы семантических гипотез и их верификация//Гипотеза в современной лингвистике. М., 1980

36.     Селиверстова О.Н. Труды по семантике//Эксперимент в семантике. М.: Языки славянской культуры, 2004

37.     Сепир Э. Избранные труды по языкознанию и культурологии / Эдвард Сепир; Пер. с англ. под ред. и с предисл. (с. 5-22) д-ра филол. наук проф. А. Е. Кибрика. - М.: Прогресс: Универс, 1993

38.     Скворцова Н.Н. К проблеме согласования характеристик культурно- познавательного стиля китайских студентов с требованиями, предъявляемыми к учебной деятельности // Пути Поднебесной. Вып. III. В 2 ч. Ч. 1. Минск, 2013

39.     Словарь лингвистических терминов: Изд. 5-е, испр-е и дополн. - Назрань: Изд-во "Пилигрим". Т.В. Жеребило. 2010

40.       Солнцев, В.М. Введение в теорию изолирующих языков / В.М. Солнцев. - М.: Восточная литература РАН, 1995

41.       Соловьева Н.В. Изучение ассоциативных полей ряда русских глаголов// Психолингвистические исследования значения слова и понимания текста. Калинин, 1988

42.     Сулейманова О. А. Пути верификации лингвистических гипотез: pro et contra / О. А. Сулейманова // Вестник Московского городского педагогического университета. Серия: "Филология. Теория языка. Языковое образование". - 2013. - № 2 (12) 2013

43.     Сунь, Ч. Русско-китайский словарь сочетаемости слов. Пекин, 2003

44.     Сусов И. П. История языкознания. М., 2006

45.       Тань, А. Китайская картина мира. Язык, культура, ментальность / А. Тань. − М.: Языки славянской культуры, 2004

46.       Уорф Б. Отношение норм поведения и мышления к языку//Новое в лингвистике. Вып. 1. - М., 1960

47.     Философия: Энциклопедический словарь. / Под ред. А.А. Ивина. - М.: Гардарики, 2004

48.     Фрумкина Р.М., Михеев А.В., Терехина А.В. Экспериментальное изучение семантических отношений в группе слов-цветообозначений. Институт русского языка АН СССР. М., 1982

49.     Щерба Л.В. О трояком аспекте языковых явлений и об эксперименте в языкознании//Языковая система и речевая деятельность. - Л., 1974

50.     Эверетт Д.Л. Не спи - кругом змеи! Быт и язык индейцев амазонских джунглей. - Москва: Языки славянских культур, 2016

51.     Berlin, B. Basic Colour Terms: their Universality and Evolution / B. Berlin, P. Kay. - Berkeley, CA: University of California Press, 1969

52.     Brown, Dona Worrall. Does Language Structure Influence Thought? - «ETC.: A review of General Semantics». Bloomonsbon, III. 1960, vol XVII. №3

53.     Deutscher, Guy. Through the language glass, New York: Metropolitan Books, Henry Holt and Company, 2010

54.     Gumperz, John & Stephen Levinson EDS. Rethinking Linguistic Reality, Cambridge: Cambridge University Press, 1996

55.     Hoijer, Harry. Language in culture: Conferenceson the interrelations of language and other aspects of culture. Chicago: University of Chicago Press, 1954

56.     Malotki, Ekkehart. Hopi Time: A Linguistic Analysis of the Temporal Concepts in the Hopi Language, Walter de Gruyter, 1983

57.     Rapoport, Anatol, Horowitz, Arnold. The Sapir - Whorf - Korzybski Hypothesis: A Report and a Reply - «ETC», 1960, vol. XVII, №3

58.     Whorf, Benjamin. Language, Mind, and Reality. «ETC.», 1952, vol. IX, №3

59.     Whorf, Benjamin, John B. Carrol (ed.), ed. Language, Thought and Reality: Sel-t writings of Benjamin Lee Whorf, MIT Press, 1956