Материал: Внешняя политика и безопасность современной России - 3 - Хрестоматия - Шаклеина - 2002 - 491

Россией должна проходить по Кавказскому хребту. Более того, намерение отодвинуть ее далеко на север посредством реализации суперпроекта «единого Кавказского дома» выглядит отнюдь не фантастикой. Его воплощение в жизнь по большому счету уже началось в рамках интеграционной триады с глобалистическим подтекстом: «Черное море + Кавказ (без уточнения чей) + Каспий». При этом за превращение Кавказа в цельный хозяйственный организм и некий региональный «общий рынок» (supra-national community) выступают и те, чьи добрые побуждения вне всяких подозрений, и те, чьи мотивы далеко не однозначны, и те, кто вынашивает планы, никак не связанные с содействием цивилизационному и гуманистическому прогрессу у кавказских народов. Одни видят в подобном векторе развития региона абсолютное благо, не замечая или не желая замечать его негативных побочных эффектов для России (и для Закавказья). Другие же — тут не стоит питать иллюзий — именно на эти «эффекты» и рассчитывают.

Как тут не вспомнить «хорошо забытое старое»: в 1853 году Пальмерстон, традиционно неравнодушный к Кавказу, заявлял, что сама природа предназначила реки Кубань и Терек на роль естественной границы между «деспотической» Россией и «свободной» Европой, к коей он причислял и северокавказских горцев, ведших, по его словам, «героическую борьбу против самодержавной тирании за идеалы демократии (читай: «общечеловеческие ценности» — В.Д.)». Правда, в доверительных беседах с высокопоставленными русскими дипломатами он не раз советовал Петербургу поскорее покончить с «этими дикарями», чтобы тема кавказской войны перестала быть раздражителем для западного общественного мнения, а также средством дипломатического шантажа России и предметом дипломатической торговли с ней. Не слышится ли в этих преданиях почтенной старины что-то до оскомины знакомое?!

* * *

Расширяющееся присутствие США и ЕС в Закавказье зачастую рассматривается в качестве непременной предпосылки стабильности. На самом же деле оно в настоящее время приводит к нарастанию напряжения в российскогрузинских и российско-азербайджанских отношениях, что никак не отнесешь к факторам безопасности.

Главный довод в пользу форсирования процесса «интернационализации» закавказских проблем состоит в утверждении, будто ни одна из великих держав не в состоянии справиться с ними единолично, и посему этот регион не может быть сферой чьей бы то ни было исключительной ответственности. Если допускать верность такого постулата, то нужно признать и другую правду: у разных государств ставки на Кавказе совершенно разные. Россия рискует гораздо больше потерять, чем все остальные — приобрести. Для нее речь идет о возможности колоссальных утрат, тогда как для ее соперников — о перспективе не такого уж большого выигрыша, не исключено, что в конечном итоге — пиррова победа. Россия хочет сохранить то, что у нее еще есть, другие — получить то, чего у них пока нет. Отсюда ее объективная заинтересованность в проведении консервативной, оборонительной политики на Кавказе и явная склонность ее оппонентов к тотальному интервенционизму. В данной ситуации горечь России по поводу состоявшегося (если оно состоится) поражения психологиче-

ски куда опаснее, чем неудовлетворенность Запада по поводу несостоявшейся (если она не состоится) победы.

У России и Запада помимо совпадающих интересов на Кавказе есть и еще долго будут интересы расходящиеся. Поэтому нельзя полагаться на полный консенсус в истолковании на первый взгляд простых международных понятий. В частности, то, что одна сторона предпочтет назвать «системой коллективной безопасности», для другой может оказаться чем-то прямо противоположным. Бесспорные выгоды для Запада не обязательно должны быть таковыми для России (и наоборот). Но цена ее расплаты за неудачи обязательно будет неизмеримо выше вероятных издержек ее конкурентов. Кавказские беды всегда будут ее бедами, но кавказские праздники, — увы, не всегда «праздниками на ее улице». У России во сто крат больше шансов, чем у Запада, пожать горькие плоды региональных неурядиц по причине ее географической близости к их источнику. Здравый смысл подсказывает, что Россию следует официально наделить соответствующими правами по защите ее национальных интересов в регионе, не ущемляя прав других кавказских субъектов.

Конечно, наивно думать, будто кто-то станет добровольно и бескорыстно инициировать такую постановку вопроса. Делать это придется только Москве. Умно и тонко. Испросить высочайшего соизволения США, возможно, и нелишне — из «протокольных», тактических соображений, хотя это нежелательно с точки зрения накопления подобных «челобитных» прецедентов, укрепляющих в американцах великодержавную уверенность, что иначе и быть не должно. Никакой трагедии не произойдет, если ходатайство России будет отвергнуто. Тогда нужно действовать так, будто не было ни просьбы, ни отказа. Другими словами — проводить на Кавказе свою линию с полным сознанием ее правомочности. Нужно абсолютно точно знать — чего ты хочешь, а чего нет. И порой лучше прибегать не к громогласным оповещениям на сей счет, а к многозначительным фигурам умолчания, смысл которых наверняка дойдет до тех, кому они адресованы.

Равноправие с Западом на Кавказе недостижимо до тех пор, пока России жестко отказано в нем в тех районах мира, которые объявлены зоной ответственности и особых интересов западных держав. Последние, когда дело касается их собственной безопасности в самом широком, а вовсе не только в военном смысле термина, ставят доктрину государственного суверенитета выше всяких международных норм. (Японцы, к примеру, не желают даже обсуждать тему сокращения китобойного промысла, ссылаясь ни много ни мало на свои традиционные гастрономические слабости и заставляя считаться с ними.) А от России неизменно требуют признавать приоритет наднациональных институций и наднационального принуждения, в том числе на российской территории. Запад предлагает Москве согласовывать с ним каждый ее шаг в Закавказье в рамках политики коллективных решений, зачастую невыгодных для России. Сам же Вашингтон, ни с кем не совещаясь, реализует свои внешнеполитические устремления в основном через механизм двусторонних отношений с Тбилиси и Баку, включая военное сотрудничество.

Некоторые «многоуровневые» модели региональной безопасности выглядят весьма странными сооружениями. В них нет Турции и Ирана, которые появились на Кавказе задолго до других держав и продолжают непосредственно граничить с Грузией, Арменией и Азербайджаном, испытывая оправданное беспокойство тем, что там происходит. Но зато есть государства и сообщества

(США, ЕС), которые при самом богатом географическом воображении нельзя отнести к «кавказским». Что бы ни лежало в основе такой логики — попытка ранжировать страны по степени их заинтересованности в кавказских делах, по их военно-экономическому потенциалу и эффективности их влияния или же это настороженное восприятие исламского фактора, если не что-то еще, более подспудное, — было бы все же целесообразнее, справедливее и безопаснее проявлять больше внимания к законным, «историческим» интересам Анкары и Тегерана в Закавказье, а не выставлять их на задворки.

Эксперты, для которых очевидно намерение Вашингтона заполучить «контрольный пакет акций» на Кавказе, не скрывают тревоги по поводу такой политики и советуют обуздать ее методом вбивания клина между США и ЕС с явным предпочтением Европы как меньшего зла. Этот ход, кажется, напрашивается сам собой, учитывая растущие американо-европейские противоречия. Однако какова будет конечная цена такого прагматизма? Что за прок для России в том, что с Кавказа ее вытеснят не США, а Европа? Совсем не факт, что партнерство с ЕС обеспечит Москве ведущую или даже равноправную роль в регионе. Если Европа возьмет под свою эгиду процесс южнокавказской интеграции — а на меньшее она вряд ли согласится, — то никто не помешает ей присвоить львиную долю выращенного в регионе на западные деньги экономического и политического «урожая». А кто попробует помешать — рискует испытать на себе все «прелести» либо международной торговой и инвестиционной блокады, либо силовых санкций НАТО. Тут, среди прочих, возникает вопрос: почему фрондерство сравнительно маломощного ГУУАМа квалифицируется (и весьма справедливо) как вызов России, а проникновение ЕС на Кавказ именуется вкладом в региональную безопасность?

Стихийное увеличение количества игроков на тесном закавказском пространстве не есть залог мира. Дробление международной системы за счет все новых и новых элементов усложняет ее, делает громоздкой, трудноуправляемой и менее стабильной. Феноменальная по своей устойчивости и длительности Венская система (с 1815 г.) в течение почти сорока лет (до 1854 г.) служила предохранительным клапаном против большой европейской войны и в течение целого века (до 1914 г.) — против войны мировой. Достичь этого удалось во многом благодаря тому, что число государств европейского «концерта» было ограниченным — сначала пентархией (властью пяти), затем гексархией (властью шести). Опасное разбалансирование, приведшее в конце концов к трагедии 1914 г., началось с появлением на «игровом поле» новых субъектов в виде молодых балканских стран, чьи экспансивность, аппетиты и безответственность порой намного превышали их размеры и разумные потребности. (Хотя это не единственная причина.)

Когда (если) закавказские и, чего доброго, кавказские дела перейдут в ведение искусственно раздутых транснациональных структур, то судьбу региона будет решать техническая процедура «демократического» голосования по схеме «одно государство (независимо от его величины и степени его объективной заинтересованности в обстановке на Кавказе) — один голос». Тогда можно не сомневаться, что голосов, поданных в защиту интересов России, всегда будет недоставать благодаря особому мнению «мировой общественности» или тех правительств, которые имеют весьма косвенное касательство к Кавказу и ничем там не рискуют. Напомним: ни США, ни менее «мускулистые» державы никогда и не подумают выносить свои «подбрюшные» геополитические проблемы на все-

мирное обсуждение, тем паче — на голосование. От России же ждут именно такого подтверждения ее готовности расстаться с «имперскими пережитками». И всякий раз кому-то это покажется недостаточным, как показался недостаточным уход СССР из Восточной Европы, а России — из СССР. Для Москвы это «чистилище» глобализации в конечном счете может обернуться молохом, пожирающим все ее жертвы и истощающим ее силы во имя мифической безопасности на Кавказе, ибо в принципе немыслима безопасность там, где демонстрируется бесцеремонность к такому феномену, как Россия.

Есть над чем поразмыслить в плане перспективы эволюции Закавказья в единый конфедеративный (или федеративный?) субъект международных отношений с достаточно высокой плотностью внутренних связей, при наличии у внешних сил, в первую очередь у России, достаточно высокой мотивации желать существования такой структуры. Плюсы подобной «субъективизации» очевидны: общий хозяйственный комплекс, приращение возможностей для экономического маневра, взаимные выгоды, упрощающие урегулирование конфликтов (включая этнические и территориальные) и т.д. Не следует забывать, что по геополитической конфигурации ни одна из закавказских стран в отдельности не является «полноценным» стыком между Европой и Азией, хотя каждая из них на это претендует, не уставая твердить о своей географической уникальности. Подлинный евразийский мост (да и то не единственный) — регион в целом. Очевидно и другое: для России очень важно спокойствие и процветание Закавказья, но еще важнее ее собственное спокойствие и процветание. Поэтому России никогда не будут безразличны ни внешнеполитическая ориентация «закавказских соединенных штатов», ни вопрос о западном военном присутствии там ради защиты от «агрессии» с севера. В качестве альтернативы растущему влиянию Запада в Закавказье Москву, разумеется, больше всего устроило бы ее собственное растущее влияние. Но поскольку современные реалии складываются не в пользу России, а совершать над ними преднамеренное насилие хлопотно и чревато, то можно было бы остановиться на компромиссном варианте: демилитаризация закавказского пространства и провозглашение его нейтральным или неприсоединившимся. Если уж России не суждено удержать эту территорию в своей орбите, то лучше иметь в ее лице надежный буфер, чем военно-политический плацдарм НАТО. При таком сценарии, понятно, придется о многом договариваться, устанавливать строгие правила игры, гарантии их соблюдения и санкции для нарушителей.

За последние десять лет Россия понесла огромные реальные потери и неисчислимые потенциальные. Тот факт, что она ужалась до размеров допетровской Руси, выглядел бы не столь катастрофическим, будь это компенсировано усилением экономики, обороноспособности, ростом социально-демографических показателей, уровня жизни, культуры, нравственности, гражданского сознания и т.д. Но именно потому, что этого не произошло, Россия не может себе позволить уподобиться шагреневой коже. Дальнейшее ее сокращение слишком опасно, и не только для нее. Оно неизбежно разовьет уже и без того достаточно зримый комплекс национальной неполноценности, влияние которого на внешнюю политику слишком хорошо известно. Об этом стоит помнить поклонникам «нового Евангелия» от Бжезинского.

Россия — не самая счастливая страна на свете. Быть маленькой и цветущей, как Швейцария, — не ее судьба. «Чем меньше, тем лучше» — красивый артефакт, абсолютно несовместимый с российской действительностью и государ-

ственнической традицией. Нынешняя реальность такова: Россия может быть либо великой глобальной державой, либо великой глобальной угрозой. Есть надежда, что ее предназначение все же не в том, чтобы постоянно пугать мир своей «загадочностью» и «особенной статью» или служить полигоном для экспериментов. А в том, чтобы реализовать себя, свой необъятный духовный, материальный, цивилизационный потенциал. Во благо Человека.

Никто, кроме самих россиян, за эту задачу не возьмется. Верить в благотворительность Запада по отношению к нам так же нерационально, как и усматривать во всех его поступках Люциферов замысел. Он сделает для России столько, сколько найдет полезным для себя, а против России — столько, сколько ему будет позволено. К сожалению ли, к счастью ли, но сила остается одним из главных, так сказать, имплицитных, рычагов влияния. Она тем эффективнее, чем меньше и умнее ею пользуешься. Считаются обычно с тем, кто ее имеет. А с тем, кто ее применяет, воюют. Как гласит кавказская мудрость, кинжал, не вынутый из ножен, разрешает проблемы, а оголенный кинжал их создает.

* * *

Понятие «безопасность» приобрело гораздо более многоплановое измерение по сравнению, скажем, с европейской конъюнктурой второй половины 1930- х годов, ибо сегодня человечество столкнулось с такими драматическими вызовами, о которых предыдущие поколения и не догадывались. Однако общая суть этой категории не изменилась, и любое государство ставит необходимость обороны от внешней, прежде всего военной, опасности превыше всего. Данный принцип применительно к российскому Кавказу в нынешней обстановке имеет чрезвычайное значение. К сожалению, он не упразднен ни нашей цивилизованной эпохой, ни нашими не очень цивилизованными политиками. После проведенной в суверенной Сербии наглядной демонстрации того, как нужно отстаивать «высшие либеральные идеалы», Россия вправе сделать все, чтобы отбить у Запада всякую охоту даже помышлять о таком способе утверждения «демократии» по одну или по другую сторону Кавказского хребта.

В свое время европейской политической, экономической и идеологической экспансии, проводимой под прикрытием либеральных лозунгов свободной торговли и консервативных идей Священного союза (то есть вполне «общечеловеческих ценностей» начала XIX в.), США задиристо противопоставили изоляционистскую «доктрину Монро», тем самым превратив ее явочным порядком в норму международного права, триумфальное шествие которой продолжается по сей день. Не настала ли пора испробовать это оборонительное изобретение на Кавказе — территории, не имеющей, кстати говоря, тех необъятных и труднопреодолимых океанических просторов вокруг себя, что охраняли Америку тогда и теперь?

Похоже, человечество вступает в такой исторический цикл, когда вероятность невероятных сценариев возрастает, ибо воображение политиков не поспевает за головокружительным бегом времени и лавинообразным нагромождением глобальных проблем. В первой половине ХХ века сон разума породил безумие двух мировых войн. Но и на пороге третьего тысячелетия бодрствующая глупость не утратила способности доставлять роду людскому крупные неприятности.