Материал: Внешняя политика и безопасность современной России - 3 - Хрестоматия - Шаклеина - 2002 - 491

качества и ее влияния на качество действующих в МО субъектов («политреализм» имплицитно предполагает это качество неизменно-силовым).

По-видимому, было бы не совсем верно и считать «политический реализм» первым из направлений в рамках собственно теорий внешней политики (как это сделано, например, в монографии «Современные буржуазные теории междуна-

родных отношений», вышедшей в 1976 г.). Теоретизируя о природе внешней политики, классики «политреализма» стремились через нее объяснить международные отношения, а не саму ВП как таковую. Их представление о ВП сводилось по сути к набору постулатов и аксиом, лишь в минимальной степени включая элементы анализа реального положения, а не умозрительных схем. Кроме того, ВП в работах «политреалистов» фактически низведена до военно-политической стратегии (даже до стратегии ядерной, чем грешна школа «стратегического анализа»), что, во-первых, делает их построения ближе к политической экстраполяции военной теории, нежели к сфере собственно внешней политики; а во-вторых, вступает в очевидное вопиющее противоречие с реальным содержанием внешней политики любого современного государства, прежде всего США.

Но «политический реализм» действительно дал заметный импульс становлению АВП своей бьющей в глаза ограниченностью мышления, примитивностью подхода к сложнейшим явлениям современного мира, бесспорностью в вытекающих из такого подхода опасностей, по сути игнорированием природы демократического общества, допускающей возможность и высокую вероятность значительных колебаний в формах и содержании внешней политики государст-

ва. АВП рождался как интеллектуальная антитеза «политреализму». В 50-е и

60-е годы, на этапе своего становления АВП стал, особенно в США, идеологически приемлемой формой критики священных тогда коров «политреализма» и «стратегического анализа»; даже политической оппозицией им.

Целостность АВП как самостоятельной научной дисциплине (при многообразии направлений и подходов внутри нее) придает наличие единого предмета исследований, определяемого как поиск «понимания и объяснения процессов внешней политики и поведения акторов мировой политики». Понимание это в процессе развития самого АВП эволюционировало в сторону более четкого разграничения предметов исследования теории МО и АВП. Если первая обращается к внешней по отношению к государству сфере и стремится объяснить явления, процессы, механизмы международной жизни, то АВП исследует только внутреннюю сферу государства с целью выявить причины, движущие силы и механизмы, приводящие к определенному образу и содержанию взаимодействий государства с внешней для него средой. Теория МО изучает взаимодействия и взаимоотношения субъектов МО; АВП — взаимосвязь их внутреннего мира с их поведением вовне, в сферах мировой политики и международных отношений.

Явная натянутость попыток «политреализма» объяснить ВП и МО в пределах понятийной сцепки «национальный интерес» и «сила» уже на рубеже 60-х годов побудила многих ученых отойти от нормативности и обратиться к созданию общей теории внешней политики соединением «подлинно научных» воззрений и подходов с анализом реалий в сфере практической ВП, особенно процессов ее формирования.

Поворот этот, помимо прочего, высвечивает важность того, что сами ученые в разное время склонны считать наукой (особенно «передовой наукой своего времени»), а чему они отказывают в праве на авангардность в науке или даже во-

обще на научность. На рубеже 60-х годов в сравнительной политологии (comparative politics) еще сохранялось подтвержденное после Второй мировой войны господство нормативного подхода. На этом фоне «передовым», «истинно научным» противовесом пронзавшей общественные науки нормативности виделись естественно-научное мышление, а в нем только входившие в силу (и в научную моду) кибернетика, общая теория систем, количественные методы анализа и, главное, идея междисциплинарности. Из этого интеллектуального «питательного бульона» и возникли три первых направления собственно АВП: сравнительные исследования ВП (comparative foreign policy), структурно-функциональный анализ ВП и исследования ВП с позиций общей и социальной психологии.

Полностью избежать влияния нормативности не удалось: мощная уверенность сравнительной политологии и практической политики в превосходстве и высшей ценности западных (США и Западная Европа) моделей политического устройства, в сочетании с фактом, что лишь США оказались достаточно открытой страной, десятилетиями дававшей науке обильнейшую эмпирическую пищу (детальнейшие описания и исследования многих нюансов формирования и осуществления политики страны, отношений в ее руководстве и т.п. — темы, в большинстве государств наглухо закрытые и поныне), вызвали к жизни теорию модернизации с ее упором на повсеместное воспроизводство западной модели общественных отношений, экономики, политики как главного и непременного условия развития; обеспечили долгое доминирование этой теории в научном мышлении и в практике. По этой причине все возникавшие направления исследований ВП поначалу выстраивали свои концепции в неизменном соответствии с идеями и психологией теории модернизации, нормативного видения западных обществ, демократии.

* * *

Сравнительные исследования ВП (comparative foreign policy) стали науч-

ным явлением, гораздо более широким и значимым, нежели просто проведение межстрановых и межкультурных сопоставлений. Они нацеливались на поиск достаточно прямолинейных простых объяснений ВП, «поведения государства» вообще (не конкретной страны). Решая эту задачу, сравнительные исследования ВП поневоле должны были (в отличие от «политреализма») обратить самое пристальное внимание на действительные процессы формирования ВП государства с их качественно-различными функциональными, социальными, а тем самым и причинно-следственными уровнями — от личности (лидер, глава государства) через малые группы (коллективные руководящие и совещательные органы), организационные структуры (правительство и его аппарат; ведомства) до макросоциального уровня (тип общества: МО как сфера приложения ВП; миропоря-

док — world system).

Отличительной особенностью сравнительных исследований конца 50-х — рубежа 80-х годов было осознанное стремление абсолютного большинства авторов этого направления выйти на создание какой-то единой общей теории, которая» оказалась бы способна «объяснить» не только конкретную политику конкретного государства в определенных условиях, периоды, но сам феномен внешней политики в целом. Здесь выявилась парадоксальность расхождений сравнительных исследований с «политреализмом»: опровергая и отвергая многие конкретные схемы и объяснительные конструкции последнего как чисто

умозрительные, прямолинейные и потому несостоятельные, работы сравнительного направления разделяли еще вместе с «политанализом» веру в единую теорию ВП и возможность ее относительно быстрого создания.

Особое в теоретико-методологической постановке проблемы качественных уровней процесса формирования и осуществления ВП значение имела статья Дж. Розенау «Предтеории, теории и внешняя политика», с тех пор многократно перепечатанная и до сих пор цитируемая. Ретроспективно главное ее значение, во-первых, в том, что фактически была предложена общая типология организации работ по исследованию ВП, широко используемая до сих пор. Вовторых, в содержание исследований ВП была впервые интегрирована новая для этой области идея альтернативности. Выделенные Дж. Розенау пять категорий факторов (личность политика, его роль, особенности политикогосударственного, общественного устройства, системные факторы) означали фактически признание пяти уровней детерминации ВП. Отныне конкретная внешняя политика как следствие и результат сложного взаимодействия этих групп факторов между собой не могла более считаться предопределенной, единственно возможной, заданной (как равно утверждали «политреалисты» и марксисты): даже у одного и того же государства, в сходных условиях его «внешнеполитическое поведение» способно колебаться в достаточно широком коридоре альтернатив и, как правило, испытывает эти колебания и шарахания.

Главным объективным итогом нескольких десятилетий изучения внешней политики школой сравнительных исследований стал мощный удар по ключевым категориям «политического реализма». Убедительно и на массе конкретных (в отличие от «политреализма») исследований показано, что внешняя политика государства есть по сути проекция вовне противоречий и столкновений в его внутренней сфере, на внутренней для данного государства почве (интересы, социальные силы). Потому «национальный интерес» — идеологическая абстракция или в лучшем случае категория философского, но никак не политикоприкладного анализа. Соответственно и «поведение государства» целостно лишь до тех пор, пока за него принимаются явно видимые, внешние формы и признаки, рационализируемые задним числом (именно так возникают легенды о нечеловеческой прозорливости политики отдельных государств и деятелей, сумевших якобы за 30–40 и более лет все предусмотреть, предвидеть, спланировать и осуществить с невероятными целеустремленностью и последовательностью).

Формирование сравнительных исследований как позитивистского прикладного направления происходило под сильным влиянием эйфории от количественных методов исследования, под которыми чаще всего подразумевалось, однако, всего лишь использование той статистики, что начала собирать и публиковать ООН (количество конфликтов и войн, их распределение во времени, интенсивность; разного рода социальные индикаторы, характеризующие уровни развития и качество жизни в различных странах; и т.п.). Использование статистики такого рода само по себе никак не приблизило создание теории ВП, да и не могло этого сделать. Позитивная отдача первого увлечения количественными методами в исследовании ВП была, представляется, как минимум двоякой.

Во-первых, сама наука делала еще только первые подходы к построению сложных моделей социально-политических процессов и явлений. Тут первый опыт применения количественных методов был столь же беспомощен, сколь и необходим, как первые шаги ребенка. Во-вторых, они открыли путь к построе-

424 Анализ внешней политики: основные направления исследований

нию «идеальных моделей» ВП, созданных на стыке модных тогда социологии и кибернетики («теория ВП» Дж. Моделского, «кибернетический подход» К. Дойча, построения Дж. Розенау, экономические концепции ВП и идея «транснациональных отношений»). Последние, как всякая идеальная модель, оказались инструментальны, когда позднее потребовалось сравнивать реальные процессы формирования и осуществления ВП с какими-то эталоном, мерой, которые позволяли бы выявлять в этих процессах общее и специфическое для разных стран и конструкций самого процесса.

Это полезное качество абстрактных на первый взгляд моделей выявилось в 70-е годы, на протяжении которых появились десятки томов качественных исследований отдельных действительных граней реального внешнеполитического процесса (труды Г. Аллисона, М. Брешера, М. Хэлперина, И.М. Дестлера, А. Джорджа, С. Хантингтона, Р. Хилсмана, О. Холсти, К. Уолтца и многих других). Эти авторы, создавшие всю ныне уже «классику» исследований ВП — ее наиболее ценную практическую часть, — не принадлежали явно ни к какой школе. Многие из них были в недавнем их прошлом практиками и не претендовали на большее, чем теоретизированное осмысление своего опыта. Но именно этим оказались интересны их работы. Созданные же немного ранее «идеальные модели» позволяли увидеть те стадии и точки процесса формирования и осуществления внешней политики, в которых начинали действовать реальные факторы определенных видов и типов: роль личности лидера, законы бюрократии, логика переговоров или нажимных форм диалога с оппонентом и другие.

Так, Г. Аллисон в 1970 г. выделил три «модели» формирования ВП: I — классическую, в которой ВП представляется результатом сознательной, целенаправленной, рациональной деятельности актора (государства в целом, правительства и/или их руководителя); II — представление о ВП как следствии комплекса организационных актов и процессов; III — ВП как результат политического торга ведомств и их лидеров, происходящего внутри правительства, а также в его отношениях с лоббистами. Очевидно, все три модели (а) отражают эволюцию теоретического мышления по проблеме; (b) дополняют друг друга; (с) не столько продолжают сравнительные исследования, как открывают новое направление анализа внешней политики.

* * *

«Рядом» со сравнительными исследованиями и под их влиянием возник и получил развитие структурно-функциональный анализ ВП. В центре его внима-

ния оказались три области: бюрократическая теория ВП с ее вниманием к особенностям функционирования действующих в этой сфере организаций; специфика принятия решений по вопросам ВП государственным руководством; и роль элит и групп давления в формировании ВП. Все они объединялись изначально концепцией внутриполитических истоков внешней политики.

Бюрократическая теория ВП основывается на идеях и положениях теории организации, дополняя их признанием того, что «наблюдаемая внешняя политика» государства есть всегда итог ложных отношений и взаимодействий между участвующими в выработке, принятии и осуществлении внешнеполитического курса ведомствами, каждое из которых подвергается лоббированию извне и действует в обстановке, когда межведомственные конфликты интересов,

столкновения амбиций руководителей и т.п. встроены в систему разделения властей (в демократиях) или придворных интриг (в странах с авторитарным, а особенно тоталитарным политическим устройством).

Сильная сторона теории бюрократического процесса ВП — в ее описательной части. Так, у Г. Киссинджера читаем: «Не существует такой вещи, как американская внешняя политика. Серия шагов, приведших к определенному результату, возможно, даже не планировалась ради достижения этого результата». Практика и технология политико-бюрократических игр вокруг конкретных кур-

Г. Аллисона, М. Хэлперина и многих других). Сложнее с генерализацией. В теории организации она, естественно, направлена на объяснение функционирования самой бюрократии, но не той политики, которую бюрократия должна была бы вырабатывать и/или продать. Несомненно, политика не может не опираться на бюрократию, не испытывать на себе ее влияния; но она и не сводится к одному только бюрократическому процессу.

Исследование процессов принятия внешнеполитических решений, широко развернувшееся с конца 60-х годов, не претендуя на теорию ВП в целом, попыталось перебросить объяснительный мостик между ВП как продуктом бюрократического процесса и ВП как результатом политического торга. Основополагающие работы направления связаны с именами К. Боулдинга, Г. Гетцкова, К. Дойча, Г. Киссинджера, А. Рапопорта, Дж. Розенау, Р. Снайдера, Т. Шеллинга, Р. Хилсмана и др. Методологически исследования этого направления связаны с теорией принятия решений как самостоятельной дисциплиной, рожденной потребностями современных автоматических и автоматизированных систем управления; и системным анализом как методологической основой современных планирования и программирования, решения иных масштабных управленческих задач. (Оговоримся, что теория принятия решений становится необходимой там, где на протяжении многих лет — 10–15 и более — сотни и тысячи организаций работают на единую задачу или группу задач, направляя на эти цели ресурсы, измеримые процентами от ВВП соответствующей страны, и где принятие решений поэтому должно вынужденно ориентироваться на целевую функцию. В условиях, где продолжают действовать формы авторитаризма и/или тоталитаризма и принимающий решения центр сам выступает верховным арбитром всего и вся, теория принятия решений для такого центра лишь помеха, столь же нелепая, как ученый совет при Чингисхане.)

В теории принятия решений давно установилось четкое деление двух принципиально разных процессов: решения проблемы (problem solving) и собственно принятия решений (decision making). Первое предполагает операциональное и содержательное определение данной проблемы, выявление количественных и качественных критериев ее решения и на этой основе конструирование различных путей ее возможного решения — от оптимального до максимизирующих одни параметры в ущерб другим. Принятие решения предполагает выбор из числа определенных таким образом альтернатив. При этом в процессе принятия решения его участники руководствуются не только (а чаще всего и не столько) прагматическими соображениями в русле решения проблемы, но и соображениями открытого или имплицитного, неявного политического и статусного торга в отношениях друг с другом. В итоге принятым оказывается обычно не абстрактно «наилучшее»