Материал: Внешняя политика и безопасность современной России - 3 - Хрестоматия - Шаклеина - 2002 - 491

(по критериям решения проблемы) решение, но такое, по которому может быть достигнут компромисс в политическом торге внутри принимающей решение группы (правительство; лидер и группы давления на него).

Признание факта такого торга и его исключительно высокого значения при принятии макро- и внешнеполитических решений вызвало к жизни исследо-

вания роли элит и групп давления в формировании и осуществлении внешней по-

литики. Соответствующие положения, идеи и концепции политологии и поли-

тической социологии (теории элит и теории групп интересов и групп давления)

были просто перенесены в область изучения внешнеполитического процесса (работы Г. Алмонда, Г. Колко, Б. Коэна, С. Р. Миллса, П. Мотта, Ф. Хантера и многих др.). В целом признаны и подробно описаны как роль и значение элит и групп давления, так и объективные факторы, определяющие пределы их возможного влияния на политику вообще и внешнюю в частности. Возникла чувствительная для западного политического сознания проблема совмещения признания роли элит и групп давления с такими идеологическими и культурными ценностями, как представления о демократизме западного общества и политических процессов в нем. Заметим попутно, что концепции роли элит и групп давления имели бы для теории ВП наибольшую теоретико-методологическую ценность в том случае, если бы их удалось соотнести с «идеальной моделью» внешнеполитического процесса в целом и отдельных его фаз: тогда становилась бы возможна привязка такой роли к конкретным уровням и фазам этого процесса.

* * *

В значительной мере автономно от сравнительных исследований и струк- турно-функционального анализа ВП (что диктовалось уровнем развития дисцип- лин-источников заимствований), но и в тесной связи с ними во всем, что касалось политологических аспектов предмета исследования, развивалось начиная с первой половины 50-х годов психологическое и социально-психологическое изу-

чение ВП. Здесь с самого начала работа пошла по трем руслам изучения национального характера и его взаимосвязей с национальным поведением (то есть с ВП соответствующих страны, государства); описания и исследования социально-

и политико-психологических факторов, действующих на разных уровнях (лич-

ность, малая группа, организация) и стадиях (формирование курса, принятие решения, его осуществление и т.п.) внешнеполитического процесса; а также исследования конфликта с точки зрения предрасположенности «актора» к конфликтным формам отношений и особенностей его поведения в ходе конфликта.

Концепции национального характера как объясняющего специфику нацио-

нального поведения на международной арене (фактически внешнюю политику) получили распространение в 50-е годы. В целом они отталкивались от работ В. Вундта и Г. Лебона (1910-е годы), а также от положений замеченной в свое время работы английского дипломата Г. Никольсона («Национальный характер и национальная политика», 1938). Под словом «национальный» всегда подразумевается «nation-state», высокая степень единства государственной и этнической самоидентификации человека, а в ранних работах — «национальное государство как единое целое» (сродни подходу «политреалистов»). В рамках исследований национального характера поставлены проблемы взаимосвязи антропологических, этнокультурных особенностей этноса и его социально-исторического опыта с его

«поведением» в мире; «базисного типа личности», формируемого национальным характером и обеспечивающего преемственность жизни и эволюции последнего; взаимосвязи «базисного» или «модального» типа личности с национальным характером и предпочтительными для него типами политических институтов, организации, системы; места и роли национального характера во внешней политике государства и в динамике МО; была предпринята попытка объединить все перечисленное при помощи системного подхода в некоторую целостность (К. Терюн).

Главный итог исследований национального характера в связи с внешней политикой государства еще к рубежу 70-х годов определился как отрицательный и с тех пор не изменился. Национальный характер улавливается на уровне интуиции и внешних его проявлений, но не идентифицируется методами современной науки, а его взаимосвязи с внешней политикой государства оказываются столь неочевидны, что не поддаются определенной оценке и не позволяют установить какие бы то ни было их закономерности. Позитивная сторона исследований национального характера в том, что они побудили теорию ВП отойти от «грандиозных» (Дж. Розенау) понятий наподобие «национализм» или «национальный характер», создающих не более чем иллюзию понимания предмета исследования и его внутренних механизмов, и перейти к конкретизации (операционализации) применяемых понятий и концепций, перенести внимание на детальнейшее изучение реальных процессов формирования и осуществления внешней политики как в «организационной», так и в «человеческой» их частях.

Изучение личностных, социально- и политико-психологических факторов,

действующих на разных уровнях (личность, малая группа, организация) и стадиях (формирование курса, принятие решения, его осуществление и т.п.) внешнеполитического процесса, развернутое с середины 50-х годов и широко продолжающееся и поныне, опирается на общую методологическую основу — прямое перенесение в АВП теорий, концепций и методов из соответствующих разделов психологической науки. Естественно, междисциплинарный перенос обращался в первую очередь к заимствованию наиболее признанных в западной психологии подходов и концепций.

Особое место среди последних заняла, как следовало ожидать, теория психоанализа, доминирующая в анализе личности руководителя государства, правительства, ведомства и т.д. Попытки объяснить ВП ряда государств в конкретные периоды их истории через особенности психологии соответствующих лидеров (Сталин, Мао Цзедун, Гитлер и т.п.) завершились появлением новых направлений — психоистории и психополитики (последняя пытается объяснить поведение лидеров и через него политику исключительно в рамках психоанализа), но дать искомое объяснение не смогли. Привлечение психологии, однако, позволило создать немало методик практико-прогностической оценки политиков, перспектив политико-психологического влияния на них. Аналогично, перенос в изучение ВП теории малых групп дал возможность полнее представить взаимоотношения лидеров (внутри страны, а также лидеров государств на мировой арене), особенности принятия решений в группах (при демократии и/или коллективном руководстве), органические пороки групповых решений (доминируют факторы межличностных отношений участников группы, а не решения тех проблем, которыми эта группа должна заниматься).

Подробно проанализировано поведение человека в современной бюрократической организации, мотивация этого поведения. Принято за аксиому, что рабо-

тающий в любой организации человек неизменно преследует лишь собственные интересы и цели, но вынужден и может делать это только в рамках ролевых предписаний данных социальной и функциональной ролей, выраженных в комплексе формальных норм и требований (законы, служебные инструкции и т. п.). Признание этого факта дало возможность по-новому подойти не только к проблемам практического управления вообще, но и к анализу и прогнозированию ВП. Проведено важное разграничение между организационной формой внешнеполитического процесса и его «человеческим» наполнением — действиями реальных людей в конкретных точках этого процесса. Тем самым, конечно, не создано никакой общей теории ВП; но получена масса практически весьма полезных сведений и рецептов.

Исследования конфликта как особого политического поведения и внешней политики с позиций общей, социальной и политической психологии, ведущиеся с начала 50-х годов, давно развернулись в самостоятельную научную дисциплину конфликтологию, включающую в себя специальный раздел, посвященный международным конфликтам. Направление это на данный момент оказалось наиболее продуктивным в теоретических исследованиях МО и ВП. Здесь нет возможности даже кратко охарактеризовать его, и приходится адресовать читателя к ранее опубликованным статьям на эту тему. Главные практические достижения конфликтологии связаны с созданием множества методик урегулирования и иных видов разрешения конфликтов. Теоретические итоги заключаются в признании конфликта как рациональной формы общего и политического поведения, выявлении его психологических основ и социальных, включая политические, механизмов.

* * *

Перемены в созданной таким образом системе представлений о путях и закономерностях формирования ВП государства начали давать о себе знать еще на протяжении 60-х, резко усилились в 70-е годы и привели к качественным переменам в изучении ВП на рубеже 80-х годов.

Во-первых, как следствие весьма жесткой критики, которой подверглась теория модернизации, были признаны необходимость знания и понимания присущих различным странам, культурам реальных внутриполитических процессов (вместо подгонки их под западные модели), а также их значение для формирования специфической ВП соответствующих стран.

Во-вторых, в 70-е годы начался, а в 80-е продолжился процесс постепенной эрозии былой гегемонии позитивизма в исследованиях МО и в сравнительной политологии. На смену позитивизму пришел выбор в пользу методологической эклектики, сделанный вполне осознанно: неспособность целого ряда дисциплин сформулировать единую теорию своего предмета (за 60–70-е годы так и не удалось создать «общие теории» систем, конфликта, политики вообще, внешней политики, МО; неудачами завершился ряд аналогичных попыток в смежных науках — политологии, социологии, социальной и политической психологии) ясно указывала, что проблема в объективной неготовности науки, а не в просчетах или ошибках отдельных исследователей. Смена целей продиктовала смену методологии: если построить теорию возможно только на базе целостного методологического подхода, то изучение множества частных вопросов этого как минимум не требует, но может оказаться более плодотворным при методологической всеядности. Что же касается

общих теорий, задача их построения отныне отодвинута в неопределенное будущее, ряд исследователей признает ее вообще невыполнимой и ненужной.

Параллельно к середине 80-х годов завершился процесс взаимной «притирки» науки о МО (включая исследования ВП) и сравнительной политологии. Студенты новых поколений осваивали в университетах обе дисциплины, специалисты прорабатывали вопросы их сопряжения и разграничения предметов исследований; все это вместе постепенно стирало и в конечном счете сняло теоретическое, методологическое, категориальное непонимание и неприятие двумя науками друг друга.

В-третьих, с середины 60-х и по конец 80-х годов наука в целом медленно, но неуклонно уходила от сложившегося еще в XVIII в. интуитивного «естест- венно-научного» понимания того, «что есть наука», к более сложному, навеянному биологией с центральными ее принципами системности и развития (это понимание науки в западной литературе часто обозначается как «эпистемология эволюционизма»). Усложнение представлений о природе науки (особенно социальных ее дисциплин) облегчало методологические поиски и отражалось в том числе и на исследованиях МО и ВП.

Со второй половины 80-х годов начинается новый этап в развитии исследований внешней политики государства (его называют также собственно «ана-

лизом ВП — foreign policy analysis» no контрасту с преимущественно сравнительными исследованиями 50–70-х годов, что мне лично представляется не вполне корректным). Главное отличие этого этапа — в наличии общей и в целом признанной интуитивной модели процесса формирования и осуществления внешней политики (внешнеполитического процесса) как сложного системного явления. Отсутствие единой теории этого явления означает, что на сегодня должны быть приняты (как минимум не должны отвергаться) все ранее созданные частные концепции, которым предстоит пройти тщательную проверку гораздо более детальными исследованиями, ведущимися к тому же в намного более широком диапазоне проблем и тем.

Помимо уже отмеченного выше нового отношения к методологии, современному этапу АВП в целом присущ упор на системное понимание самого внешнеполитического процесса (ВПП), его отдельных сторон и явлений. Попытки выстроить простые и прямолинейные зависимости, механистическое видение причинности отдельных событий, явлений и ВПП в целом (ретроспективно кажущиеся сейчас почти карикатурными во многих исследованиях 50–60-х годов) остались в прошлом. На смену им пришло ясное понимание сложности причин- но-следственных связей внутри ВПП, а также между ним и внутренним миром государства, ним и международно-политической средой; хотя конкретное содержание таких связей остается в целом плохо изученным.

Наконец, если теоретические исследования внешней политики в 50–70-е годы опирались почти исключительно на реалии и эмпирику США, то с рубежа 80-х годов все более весомая их часть основывается уже на материале внешнеполитических процессов других государств и культур и не следует так жестко модернизационному догмату о превосходстве западной модели политического устройства и собственно ВПП. Более систематическое и последовательное внимание к ВПП не западных стран, культур и народов при этом — не воля случая и не следствие относительной «исчерпанности» американского материала, но результат осознанной позиции основной массы исследователей.

Изменился взгляд на предмет исследования: «Главное внимание анализа внешней политики сосредоточено на намерениях, заявлениях и действиях актора — которым часто, но не обязательно является государство, — направляемых им по отношению к внешнему миру, и на реакции других акторов на эти намерения, заявления и действия». Оставляя в стороне вопрос, как можно всерьез судить с позиций науки (а не политики, спецслужб и т.п.) о намерениях любого «актора», заметим, что такое понимание предмета анализа опасно близко подходит к утрате предмета исследования ВП вообще. Происходит это из-за отсутствия категории «субъекта МО», который один только и может по определению быть субъектом ВП: иначе нужно было бы считать «внешней политикой» любое высказывание о внешнем мире любого человека. Очевидно, обоснованный отказ рассматривать государство по канонам «политреализма» как целостного «актора» и видение всей сложности внешнеполитического процесса не должны все же перерастать фактически в лишение государства его специфических роли и особенности — способности выступать субъектом МО и ВП (подробно о проблеме субъекта МО см. тему 7).

В исключительно широком спектре современных исследований ВП особенно интенсивно развивается относительно новое направление — когнитивный подход к анализу внешней политики. Он сложился на стыке нескольких предше-

ствующих линий анализа: теории принятия внешнеполитических решений, бюрократической теории ВП, концепций и теорий психологических исследований

ВП, а также компьютерного моделирования внешнеполитического процесса и процессов принятия внешнеполитических решений, и теории экспертных оценок, получившей развитие с конца 70-х годов. В самом широком смысле, суть когнитивного подхода заключается в попытке понять (и по возможности смоделировать) ход мышления человека и/или организационных структур по конкретной проблеме, ситуации и/или комплексу того и другого: что реально знал «актор» по данной проблеме в момент и/или к моменту принятия решения; как эти знание и информация были организованы в его сознании, какая логика поведения диктовалась структурой сознания «актора»; чем руководствуется «актор», принимая решение (доказано с уверенностью, что не рациональными соображениями и не чисто статистическим перебором вариантов).

При его внешней сложности и абстрагированности когнитивный подход способен давать в высшей степени практические результаты. Так, применение формальных методик экспертного анализа может во многих случаях компенсировать дефицит информации. Моделирование когнитивных процессов в принципе дает возможность создания для правительственных структур и ведомств особо сложных стандартных операционалъных процедур (standard operating procedures, SOP-es), поддерживаемых компьютерными системами анализа и базами данных (в особо сложных и/или затяжных международных ситуациях СОП-ы сильно облегчают задачу межведомственной координации, а также в принципе открывают возможность заранее проигрывать многоходовые варианты и получать тем самым существенный аналитический и временной перевес над контрагентом, не располагающим аналогичными возможностями). В целом анализ внешней политики способен решать немало задач прикладного характера в интересах практических ведомств.

Когнитивный подход позволяет вплотную подойти к решению еще одного комплекса крайне важных в АВП задач. Особенность внешней политики — высокая степень ее реагирования на действия и даже лишь заявления других участ-