Юго-Восточная Прибалтика в I в. до н.э. - I в. н.э.: проблемы континуитета между древностями латенского и раннеримского времени на Самбийском полуострове
Введение
Глава I. Проблема перехода от культуры западнобалтских курганов к самбийско-натангийской в позднелатенское - раннеримское время (I в. до н.э. - I в. н.э.)
1.1 Ранние закрытые комплексы самбийско-натангийской культуры и «княжеские» погребения юго-восточной Прибалтики
1.2 Чужеродные элементы в материалах ранней фазы самбийско- атангийской культуры
1.3 От культуры западнобалтских курганов к самбийско-натангийской культуре
Глава II. Проблема латенского фона на южном побережье Балтийского моря
2.1 Янтарный путь и позднелатенский импорт
.2 Эксклюзивные находки предметов латенской культуры в некельтской Европе
2.3 Носители латенской культуры на южном побережье Балтийского моря
Заключение
Список источников и использованной литературы
Приложения
Актуальность исследования. Проблема взаимоотношений различных культур между собой, степень их взаимовлияния друг на друга - всегда сложный, неоднозначный и противоречивый процесс. Особый интерес представляет эта проблема на тех территориях, оставшиеся по тем или иным причинам вне поля зрения античных письменных источников. Это замечание касается, в первую очередь, исследования проблем взаимоотношений яркой для своего времени латенской культуры, соотносимой обычно с многочисленными кельтскими племенами (или кельтами, галлами и галатами письменных источников), и культурами южного побережья Балтийского моря на рубеже веков - от позднелатенского времени к раннеримскому (I в. до н.э. - I в. н.э.).
В первую очередь, это касается резкой смены или резкого перехода от одной археологической культуры к другой. Не должно вызывать сомнений в том, что во многом этот процесс представляется достаточно сложным, многогранным, а порой и неоднозначным. Между тем от решения вопроса о преемственности культур или их резкой смены зависит решение одной из важнейших проблем - автохтонности или привнесенности культуры со стороны (т.е. ее аллохтонности), эволюции местного населения или миграции инокультурных племен с других территорий. Памятники, совмещающие в себе отдельные элементы двух культур, могут свидетельствовать либо об эволюционном развитии, либо о сосуществовании носителей различных культурных традиций на одной территории в некотором фиксируемом хронологическом интервале.
Однако сама по себе смена археологических культур еще не знаменует окончательную смену населения: известны эпохальные трансформации культур, когда изменение облика археологических культур не было связано с приходом нового населения, а также на одной территории могли сменять друг друга культуры, не связанные между собой генетически. Но и в этом случае нет оснований предполагать полную смену населения.
Развитие культуры представляет собой изменение ее материальных и духовных компонентов, в результате которого формулируется новое качественное состояние культуры, изменение ее состава или структуры, возникновение, трансформация или исчезновение каких-либо культурных элементов и связей.
Как отмечает в своей работе Е.Б. Вознюк, диалог культур представляет собой растянутый во времени процесс, который характеризуется попеременной активностью передающего и принимающего, т.е. собственно культуры-донора и культуры-реципиента. Под цивилизацией-донором следует понимать культуру, в большей степени предоставляющую своим партнерам по взаимодействию возможность черпать из своего арсенала культурные нормы, ценности, смыслы. Цивилизация-реципиент представляет собой культуру, которая в процессе диалога в большей степени заимствует у своих партнеров их нормы, ценности, смыслы, ассимилируя их с базовыми, традиционными формами. Роли культуры-донора и культуры-реципиента с течением времени могут меняться. Кроме того, сами функции донорства и получения являются весьма условными: отдавая что-то в одном отношении, данная культура может выступать как получатель в другом аспекте.
В результате заимствования культурой-реципиентом инокультурных элементов, последние подвергаются в контексте воспринявшей их культуры разнообразным трансформациям. Это, в свою очередь, ведет к появлению оригинальных концепций, художественных практик, нового культурного стиля и т.д.
Таким образом, вкратце можно заключить, что диалог культур включает в себя трансляцию инокультурных элементов от одной культуры (цивилизации-донора) к другой (культуре-реципиента), их «закрепление» на инородной «почве», творчество в манере иной культуры, синтез «своего» и «чужого», «исконного» и «заимствованного» и создание чего-то принципиально нового. К этому явлению я буду еще неоднократно обращаться.
В то же самое время реальные процессы культурогенеза, обусловленные главным образом двумя взаимодействующими факторами, которые принято определять как традиции и инновации, с точки зрения их видовой характеристики могли быть весьма разнообразными. Наиболее узнаваемые из них:
1. преемственность - это передача культурных традиций на смежных хронологических этапах культурогенеза, преимущественно на одной и той же территории;
2. естественная инфильтрация, или диффузия, т.е. распространение сложившегося культурного комплекса или отдельных его элементов за пределы «своего» ареала, то, что в этнологии принято называть образованием «культурного круга»;
3. пространственное перемещение (условно - миграции) культурных ценностей на далекие расстояния с включением их в инокультурную среду, вызванное внешними причинами: природными катаклизмами, историческими (военными) событиями и др.
В свою очередь каждый из этих процессов сопровождается явлением аккультурации, под которой понимается замещение своих культурных элементов вновь приобретенными с сохранением значения как местных (традиционных), так и вновь включенных компонентов в формирование данного культурного комплекса (инновационных). Между тем в современной антропологической литературе процессы, которые обозначаются общим термином «аккультурация», предполагают трансфер определенного культурного содержания с помощью «носителей культурной передачи» (активные акторы) посредством «инструментов трансфера» (предметов и явлений) принимающей стороне (пассивные акторы). Понятие «активных» и «пассивных» акторов довольно условно, поскольку в процессе взаимодействия изменению подвергаются все взаимодействующие стороны. Аккультурация осуществляется при непосредственном контакте культурных групп, поскольку только в этом случае имеется возможность заимствования не только предметов и идей, но и стоящих за ними культурных смыслов. При этом проникновение и распространение культурных форм может происходить под внешним давлением или по свободной воле, осознанно или неосознанно, с разной степенью интенсивности, что имеет следствием разнообразие содержания процессов аккультурации - от эклектичного смешения культурных элементов до полной ассимиляции одной культуры другой.
При этом инновационные элементы, адаптируясь в местной среде, также часто становились традиционными. Такой механизм постоянного обновления культурных ценностей, по-видимому, можно считать одним из основополагающих в культурогенезе.
Однако трудно себе представить, чтобы распространение исключительно новых технологий (ноу-хау) происходило в отрыве от мировоззренческих систем древних обществ. С точки зрения рассматриваемой проблематики интерес представляют разыскания в области мифологических коннотаций древнейших ремесел и технологических процессов. Общеизвестен, к примеру, особый статус кузнецов и металлургов в традиционных обществах. Поэтому вполне логично, на наш взгляд, увязывать распространение новых мировоззренческих представлений с новыми технологическими приемами в сфере металлургии.
Передаваемые в традиционных культурах из поколения в поколение навыки взаимосвязаны с образными мировоззренческими смыслами этих культур. Образно говоря, вещи не только умели делать, но и понимали их смысл в соответствии с мировоззрением своей собственной культуры. Распространение технологической традиции невозможно без перемещения носителей этой традиции.
В обобщенной форме вопрос о распространении различных культурных влияний и традиций обстоятельно рассмотрел в своих двух работах А.Я. Брюсов. Первое к чему обращается автор - к критике так называемой теории диффузии, заключавшая в себе распространение элементов культуры только по одному магистральному направлению - с юга на север.
Однако, по мнению А.Я. Брюсова, более развитое производство южных городских центров доставляло на север разнообразные продукты своего производства, не уступающие по своему качеству, но при этом не стоит упускать из виду, что обмен был, прежде всего, двухсторонним. С севера южные города получали не только янтарь, соль и руду, но и изделия северных мастеров. Именно поэтому довольно быстрое распространение соответствующих элементов культуры среди древних племен Европы происходило в таком случае не в виде последовательных волн с юга на север (А.Я. Брюсов выступает противником «цивилизующей» роли Юга на Север), а постепенно, охватывая определенные области. Такой процесс мог протекать только при условии наличия постоянных мест, где осуществлялся
контакт, а также и обмен между различными племенами и народами. В археологии такие места довольно хорошо известны. Это, в первую очередь, места, где имелись естественные богатства, имевшие особую ценность в то время. К примеру, в районе Галле в средней Германии имелись богатые соляные источники и залежи руд. Южное побережье Балтийского моря славилось своим янтарем. Благодаря обмену янтарем стал возможен расцвет бронзового века в Дании.
К тому же сложившиеся еще в более раннее время (по крайней мере, с эпохи позднего неолита) междуплеменные центры обмена не только обогащали местное население, но и являлись проводниками новых культурных элементов (моды, технологии и т.д.), а также к обмену опытом.
В свою очередь автор отрицает наличие в древние времена бродячих или странствующих торговцев. Для обоснования высказанной точки зрения А.Я. Брюсов приводит следующий аргумент. Он заключается в том, что купец не способен был привить навык всего процесса металлургического производства: обучить технике добычи руды, выплавке из нее металла, отливке изделий в формах, изготовлению этих форм. Всему этому процессу могли обучить только литейщики, рудознатцы, горняки, металлурги. Поэтому уместнее и правильнее будет сказать не о «странствующих купцах», а о «бродячих ремесленниках».
Эта точка зрения находит свое косвенное подтверждение в данных письменных источников (правда, в эпоху поздней Античности): «Незадолго до этого приказала она (т.е. Гизо - жена Фелетея, или Фева - короля ругиев с 475 г.) взять под крепкую стражу неких золотых дел мастеров, родом варваров, работавших над Украшением знаков королевского достоинства. К этим мастерам в тот день, когда королева пренебрегла рабом Божьим, зашел, влекомый детским любопытством, юный сын упомянутого короля, по имени Фредерик. Тут же золотых дел мастера приставили к груди ребенка меч и объявили, что дали друг другу клятву: если кто-либо из стражи попытается к ним войти, то они сначала убьют малолетнего принца, а затем себя, ибо не имеют уже никакой надежды, изнуренные долгим пребыванием в заточении... Золотых же дел мастеров, вскоре принявших от нее клятву и отпустивших ребенка, королева также выпустила из заточения» (Severinus, VIII, 3).
В свою очередь М.Г. Гусаков отмечает один важный аспект о воздействии одной культуры на другую. В результате торговли или обмена чужеродные вещи или предметы становились образцами для подражания и тиражировались, но уже в местной среде, пусть с искажением, но они прочно входили в быт народа. С другой стороны, предметы так и оставались «чужими» и уходили в могилы вместе с их владельцами, не оставив продолжения в культуре. Как представляется второй вариант в большей степени отражает положение дел в ранней фазе контактов населения Самбии в I в. н.э.
Таким образом, в свете всего сказанного тема настоящей работы выбрана не случайно и вполне обоснованно. Для начала необходимо отметить, что в юго-восточной Прибалтике имеется развивающаяся еще с эпохи бронзы местная культура, так называемая культура западнобалтских курганов (в польской транскрипции «kultura kurhanów zachodniobałtyjskich»), датируемая VI-I вв. до н.э. и расположенная в юго-восточной Прибалтике, которая по невыясненным до сих пор причинам неожиданно исчезает, а на ее месте возникает совершенно другая, весьма отличная от предыдущей, археологическая культура (так называемая «самбийско-натангийская культура»), имеющая, однако, кельто-германские параллели, как в погребальном обряде, так и в инвентаре (на чем следует остановиться подробнее). К тому же данная проблема усугубляется практически полным отсутствием памятников переходного периода. При этом если этноним носителей культуры западнобалтских курганов неизвестен, то самбийско- натангийское население надежно ассоциируется с эстиями римского историка I в. н.э. Корнелия Тацита в его произведении «О происхождении и местоположении германцев» («De origine et situ Germanorum»). К тому же эстии Тацита говорят на языке близком британскому, т.е. кельтскому, почитают кабана и верховное женское божество, как и сами кельты.
Здесь необходимо сделать небольшое отступление и обратиться к вопросу о том кого следует понимать под этнонимом «эстии»?
Впервые античные письменные источники упоминают обитателей юго- восточной Прибалтики в I в. н. э. под именем Aestii. Этот этникон имеет германское происхождение и переводится как «восточный (народ)». При этом считается, что населявшие в эпоху римских влияний междуречье Вислы и Немана эстии являются прямыми предками пруссов.
Приведу описание эстиев, имевшееся в известном труде римского историка I в. н.э. Корнелия Тацита «О происхождении и местоположении германцев» (De origine et situ Germanorum): «Что касается правого побережья Свебского моря, то здесь им омываются земли, на которых живут племена эстиев, обычаи и облик которых такие же, как у свебов, а язык - ближе к британскому. Эстии поклоняются праматери богов и как отличительный знак своего культа носят на себе изображения вепрей; они им заменяют оружие и оберегают чтящих богиню даже в гуще врагов. Меч у них - редкость; употребляют же они чаще всего дреколье. Хлеба и другие плоды земные выращивают они усерднее, чем принято у германцев с присущей им нерадивостью. Больше того, они обшаривают и море и на берегу, и на отмелях единственные из всех собирают янтарь, который сами они называют глезом. Но вопросом о природе его и как он возникает, они, будучи варварами, не задавались и ничего об этом не знают; ведь он долгое время лежал вместе со всем, что выбрасывает море, пока ему не дала имени страсть к роскоши. У них самих он никак не используется; собирают они его в естественном виде, доставляют нашим купцам таким же необработанным и, к своему изумлению, получают за него цену» (Tac. Germ., XLV).
Первым что сразу бросается в глаза в приведенном известии это то, что язык эстиев «ближе к британскому», т.е. собственно к кельтскому. Почему римский историк соотнес язык этого народа именно с языком островных кельтов, а не с галльским, который был также очень хорошо известен римлянам? Во-первых, хорошо известно, что Корнелий Тацит являлся родственником Агриколы, губернатора Британии и благодаря этому мог иметь некоторое представление о языке британских (островных) кельтов. Во- вторых, ко времени написания своего труда большая часть Британии была уже завоевана римлянами. Поэтому нет оснований сомневаться в том сравнении, которое было сделано осведомителями Тацита, находившиеся либо в самой Британии, либо встретившие рабов из новой римской провинции в других местах обширной Империи. По всей видимости, британский язык, с которым сравнивается язык эстиев являлся одним из кельтских диалектов, но не был ни германским, ни «староевропейским» (венетским/италийским?). Ко времени Тацита Британия уже не представляла собой неизведанного острова или terra incognita посреди океана, расположенного на самом краю известного античному человеку мира.
Можно ли на данном основании утверждать о том, что эстии являлись кельтами? Очевидно, нет. Не стоит упускать из виду тот немаловажный факт, что в древнем мире язык не был решающим фактором при определении этнической принадлежности. Собственно кельтское происхождение и кельтский язык часто могли не совпадать. В качестве наглядной аналогии можно привести современную лингвистическую ситуацию, когда большинство людей хорошо знают английский язык, но это вовсе не означает, что все они - англичане.