частью представительство выходило на Амур. В этом месте (при ширине реки более 3 км) течение было медленное и плавное, что удобно для судов. Если с берега смотреть на реку, то недалеко, вверх и вниз по течению, находились небольшие острова. В настоящее время это один большой остров с названием Дыринский.
По заказу профессора Оцука ульчские мастера из села Булава на Амуре изготовили амурскую лодку, подобную «сантанской». На такой лодке путешествовал по Амуру Мамиа Риндзо. Довелось и мне поучаствовать в ходовых испытаниях судна в качестве гребца, а под навесом из бересты в тот момент находился профессор Оцука.
Сейчас эта «сантанка» украшает музей этнологии города Осака как ещё одно убедительное доказательство того, что на Амуре действительно происходил естественный процесс сближения народов и их культур и свидетельство, пусть и косвенное, существования северо-восточного шёлкового пути «Сантан».
Приложение М
БУДДИЙСКИЙ ХРАМ XV ВЕКА НА АМУРЕ
Единственный на Дальнем Востоке средневековый буддийский храм располагался на скале Тыр на правом берегу Амура, в 120 км от его устья, ныне это территория с. Тыр.
Русские землепроходцы впервые натолкнулись на остатки буддийской кумирни в 50-х гг. XVII века. Об этом событии с их слов впервые написал посол России в маньчжурском Китае (1675 – 1678) Н.Г. Спафарий.
Первое подробное описание тырского памятника оставил известный исследователь Дальнего Востока Г. М. Пермикин, посетивший Тыр в 1854 году. На вершине утёса он нашёл две одинаковые по форме стелы высотой 1,42 м, покрытые письменами. Пермикин зарисовал обнаруженные им колонны, и в настоящее время судить о внешнем облике колонн, мы можем судить по его рисункам.
Первым, кто попытался прочесть надписи, скопированные Н. Г. Пермикиным, был известный синолог архимандрит Аввакум, впервые опубликовавший их в 1861 году в Париже. Из-за некачественной съёмки он сумел разобрать только заглавие надписи: «Кумирня вечного спокойствия».
Следующим учёным востоковедом, изучившим надписи на тырских стелах, был выдающийся синолог, академик В. П. Васильев, которому знаток и любитель китайского языка М. Г. Шевелёв привёз в 1896 году из Владивостока сделанные им самим снимки с обоих памятников. К этому времени стелы уже находились в музее Общества изучения Амурского края.
В. П. Васильев первый установил наличие на стелах, помимо текстов на
116
китайском и монгольском языках, текста на чжурчженьском языке. Из его перевода следует, что весной 1411 года китайский император Юнь-ло отправил придворного евнуха Ишиха во главе отряда из 1000 с лишним воинов на 25 больших судах в страну Нургань. В 1413 году Ишиха добрался до низовий Амура, где преобразовал страну Нургань в губернию Ду-сы и ввёл там самоуправление. Местные вожди получили соответствующие их рангу китайские чины и печати. Присоединение Нургани было осуществлено исключительно мирными средствами. Ишиха щедро одарил местных вождей и неоднократно устраивал богатые пиры. К западу от Нургани, говорится в тексте памятника, находилась станция Маньцзинь, налево от которой находится высокая и красивая гора. На её вершине и был поставлен храм Гуань-инь (Авалокитешвара).
Втексте на другой стеле сказано, что каждое первое и пятнадцатое число местные чиновники должны были участвовать в богослужении. Однако из этого ничего не вышло. На той же стеле рассказывается о том, что, когда Ишиха во главе отряда уже из 2000 воинов на 50 лодках снова прибыл в Нургань в 1434 году, от кумирни осталось лишь основание. Ишиха восстановил храм, поставил ещё одну плиту с надписями и вновь обласкал и щедро угостил местное население, которое изъявило полную покорность. В заключении В. П. Васильев отмечает, что оба памятника содержат восхваления императоров династии Мин, причём богдыханы ставятся даже выше знаменитых Яо и Шуня.
После академика Васильева памятники изучали выдающийся русский монголовед А. М. Позднеев, опубликовавший окончательные итоги своего исследования в 1908 году, а затем китаевед, член-корреспондент Петербургской академии наук П. С. Попов. Последний уточнил переводы своих предшественников и перевёл подробное описание того, как Ишиха «всех жителей на запад от моря до Нурганя, включая и заморских Куисцев (жителей Сахалина – П.П.) как мужчин, так и женщин пожаловал платьем и утварью, дал им хлеба, угостил их вином и кушаньями; все… были рады и не было ни одного человека, который бы не изъявил покорности. От императора пожалована золотая печать…(выбрано) место для построения… (очевидно кумирни), для просвещения народа и научения его почтительности и послушанию».
Вконце текста П. С. Попов прочёл перечень имён, лиц, так или иначе имевших отношение к сооружению кумирни. «Меж ними мы встречаем начальника военного округа, тысячников, начальников гарнизонов, сотников, по большей части с монгольскими именами (Сайн-Бухуа, Хачир, Алигэ, Чахэнь-тэтур), лекарей, надзирателя за сооружением, сочинителя надписи, писца киноварью, писца монгольского текста по имени Арубухуа, лепщика, кузнеца, мастера, ведавшего приготовлением кирпича и черепицы, и даже кладчика».
Втексте на второй стеле П. С. Попов снова обнаружил упоминание о народе Куи
117
(сахалинцы), доступ к которым возможен только на судах. Из надписи следует, что китайский император Сюань-дэ (1426 – 1435) в 1432 году приказал тому же евнуху Ишиха вместе с провинциальным военным начальником Кан-чженом во главе отряда в 2000 человек уже на 50 судах отправиться в Нургань. От кумирни к тому времени осталось лишь основание, поэтому нурганьцы пришли в трепет, опасаясь, что минский посланник казнит их; но Ишиха, проникнутый идеей милосердия своего повелителя, обошёлся с ними милостиво, удостоив их вином, и отдал приказ о восстановлении кумирни и также приказал мастеру вылепить кумир Будды. Как сама кумирня, так и кумир, оказались лучше прежних, и народ из далёких и близких мест приходил на поклонение. Далее идут комплементы по адресу минского Государя, человеколюбие которого простирается даже на всех варваров, между которыми нет голодного и холодного. Восхваляется также человеколюбие и его достойного евнуха Ишиха.
Далее следует надпись: «Поставлен 1-го числа последней весенней луны 9-го года правления Сюань-дэ (1434) великой минской династии», и в заключение перечисляются имена руководителей экспедиции: – «командированный по высочайшему повелению главнокомандующий евнух Ишиха, заведующий императорскими лошадьми Чженьцинь, евнух Фань…, Военный Губернатор Ляо-дуна Чжен и Командиры Гао-сюй и Цуйюань». На оборотной стороне памятника и по бокам его, за исключением слов буддийской молитвы: «Ом Мани Падмэ Хум», написанных по-китайски, все надписи сделаны на монгольском языке.
Терпимость, с которой отнесся Ишиха к разрушению первого храма, по-видимому, объясняется двумя причинами. Во-первых, как опытный политик, он понимал, что любые репрессии будут только на руку местным шаманам, по наущению которых, очевидно, и разрушили кумирню. Другой причиной было то место, которое занимала наиболее популярная из трёх главных божеств китайско-буддийского пантеона бодисатва Гуань-инь (Авалокитешвара), «превращавшаяся» в Китае в богиню милосердия и добродетели и игравшая там роль, сопоставимую с ролью девы Марии в христианских странах. Заступничество Гуань-инь во всём: будь то рождение сына, защита от несчастий и страданий и райские блага после смерти, – по сути дела, в миниатюре олицетворяла те великие блага, ради которых китайский народ принял буддизм.
Очевидно, что Ишиха всеми силами старался не вызвать у аборигенов нижнего Амура враждебного отношения к ботисатве Гуань-инь. Сам он происходил из чжурчженей Хайси и попал в плен во время китайско-чжурчженьского сражения в 1395 году. У себя в племени он занимал довольно высокое положение и был связан кровными узами с правящим родом караула Учже, располагавшегося в бассейне притока Сунгари реки Хулань. После кастрации он получил должность при императорском гареме, а затем, благодаря своим способностям и преданности, Ишиха обратил на себя внимание
118
и выдвинулся. Постепенно он стал занимать всё более высокие должности. После того как китайцы покинули Нургань, храм под влиянием местных шаманов, по-видимому, вновь был разрушен аборигенами и в отличие от стел почти не привлекал внимание исследователей.
Только в 90-х годах XX века археологом А. Р. Артемьевым были проведены археологические исследования на утёсе Тыр, в результате чего были открыты остатки не одного, а двух буддийских храмов XV века. Один из них датируется 1413 годом, другой – 1434, к которым сегодня проявляет неподдельный интерес научное сообщество российских, китайских и японских учёных.
Приложение Н
СТРАТЕГИЯ СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКОГО РАЗВИТИЯ ПРИМОРСКОЙ ОБЛАСТИ в 50 – 60-е ГОДЫ XIX ВЕКА
Айгунский (1858) и Пекинский (1860) договоры закрепили за Россией Приамурье, Приморье и Сахалин. Геополитические государственные интересы требовали не только концентрации там военных сил, но и прежде всего быстрой и эффективной колонизации региона, длительного и гигантского труда по заселению богатой, но пустынной территории.
Новый этап в истории освоения Дальнего Востока начался с образованием в октябре 1856 года в составе Восточно-Сибирского губернаторства новой области — Приморской — с центром в Николаевске-на-Амуре. Она включала в свой состав Чукотку, Камчатку, Охотское побережье, Сахалин, Курилы, Приморье и часть Приамурья. Военным губернатором области (с «правами генерал-губернатора»), командиром Сибирской флотилии и портов Восточного океана («с правами, которые были предоставлены в прежнее время главному командиру Черноморского флота»), был назначен контр-адмирал Пётр Васильевич Казакевич.
В его послужном списке и вообще в биографии многое может быть отмечено словом «первый». Лейтенант Казакевич по приказу капитан-лейтенанта Невельского первым из офицеров транспорта «Байкал» вошёл в устье Амура и открыл фарватер Невельского; в чине капитана 2-го ранга он был организатором и руководителем первого (1854) сплава по Амуру. С его губернаторской деятельностью связаны первое женское училище, первая школа для аборигенов, первая дальневосточная газета.
Как сподвижник Невельского, Казакевич начинает фактическое решение «амурского вопроса», то есть возвращение России Приамурского края, отторгнутого по условиям Нерчинского договора (1689). Но он же ставит и последнюю точку в «амурском деле» на дипломатическом уровне (комиссар «по разграничению Приамурского края с китайскими владениями»), поставив подпись (1861) под
119
Протоколом о размене картами и описанием государственной границы, составляющим дополнительную статью Пекинского договора (1860), который завершал демаркационные работы на русско-китайской границе, проходившей по западному участку Амурской (Казакевичевой) протоки.
Деятельность П. В. Казакевича как губернатора была связана с начальным периодом русской колонизации Дальнего Востока. Уже тогда определились её некоторые важнейшие особенности. Во-первых, это колонизация была правительственной, так как значительная часть материальных средств, используемых здесь, была государственной. Во-вторых, как приоритетные рассматривались задачи, которые обеспечивали бы внутреннюю социально-экономическую самодостаточность Приморской области.
Формирование постоянного населения и развитие транспорта, прежде всего морских учреждений, главным из которых была Сибирская флотилия. Название определялось тем, что она была организована при Морском управлении ВосточноСибирского генерал-губернаторства.
В«Записке о составе и значении русской эскадры в Восточном океане», поданной в Морское министерство 4 января 1861 года, Казакевич представил своё понимание стратегии социально-экономического развития крайнего Востока России. Геополитическое положение России на Дальнем Востоке «будет зависеть не от появления в том или ином китайском порте нашего крейсера, а от степени развития наших морских учреждений во вновь приобретённом крае и от его заселения». Морские учреждения выделяются Казакевичем не только потому, что он был командующим Сибирской флотилии, но и по существу дела.
Вте годы первоначального освоения дальневосточного края, когда не было нормального почтового сообщения между округами области, не было гужевого и железнодорожного транспорта, а коммерческое пароходство только начиналось, именно суда Сибирской флотилии обслуживали самые разнообразные нужды населения. Завозили всё необходимое в её порты, военные посты и гавани. В 1865 году их насчитывалось 14 – Петропавловск, Нижне-Камчатск, Охотск, Удской острог, Николаевск, Владивосток и др.
Императорским указом от 31 октября 1856 года было решено перенести место базирования Сибирской флотилии из Петропавловска в Николаевск. Она состояла тогда из устаревших транспортов «Байкал» и «Иртыш», парохода «Аргунь», тендера «Камчадал», парового катера «Надежда» и винтовой шхуны «Восток». Но экономические и геополитические интересы требовали нового, современного флота, и П. В. Казакевич был талантливым и энергичным его организатором.
Ещё в 1854 году согласно предписанию Инспекторского Департамента Морского Министерства за № 5295 (от 04.12.1854 г.) П. В. Казакевич и лейтенант А. Е. Кроун
120