Материал: JP-NOVA-XXI_era_vek_2020

ЯПОНИЯ XXI NOVA: эраи век

Как один из примеров окказиональной энантиосемии Шмелёв описывает иронию [там же, с. 69]. Например, использование фразы: «Ну, ты молодец!» при порицании какого-то поступка, когда благодаря приёму антифразиса единица с изначально положительным значением употребляется в противоположном, отрицательном значении. В этом случае единица, казалось бы, не приобретает дополнительного значения, однако в случае конвенционализации ироничного выражения в языке оно переходит в категорию «настоящей» энантиосемии [там же].

В японском языке подобные примеры можно увидеть при употреблении гоноративных форм или бенефактивных глаголов «не по назначению», т. е. в конструкциях, выражающих неудовольствие или подразумевающих критику. Например, Ёку мо нагуттэ курэта нэ «Как ты смел меня ударить!» (буквально «Вот спасибо, как ты меня ударил!» — ироничное высказывание, в котором говорящий подразумевает не то, что сказано, а совершенно обратное), в то время как Ёку мо наоситэ курэта нэ «Вот спасибо, починил!» означает нормативную похвалу.

Электронный словарь Дэдзитару Дайдзисэн [8] даёт, среди прочих, такие значения глагола курэру: 1) «Человек даёт что-то мне или тому, кто относится ко мне»; 2) «Я сам даю человеку что-либо или совершаю какие-то действия по отношению к человеку; употребляется по отношению к низшим по статусу для выражения презрения, часто в сочетании курэтэ яру»; 3) (в качестве вспомогательного глагола) а) «Человек делает что-то для меня или для того, кто ко мнеотносится»; б) «Я делаю что-то, невыгодное для человека». При этом для пункта 3а есть примечание: «Чаще совершаемое действие приятно [для объекта] или

60

«ISSUES OF JAPANOLOGY, vol. 8» St-Petersburg State Univ 2020

воспринимается [объектом] как благо, однако существуют случаи, когда объекту действия этим наносится ущерб или он ставится в невыгодное положение». Таким образом, ироничное значение бенефактивного глагола курэру, очевидно, закрепилось в языке и вполне может употребляться в противоположномзначении.

То же самое относится к наречию с усиливающей частицей ёку мо, употреблённой в том же примере. Она может выражать как похвалу (в выражении «молодец, починил»), так и неодобрение (в выражении «ну ты даёшь, ударил»). Тот же словарь предлагает для ёку мо следующее значение: «Усиливает значение слова ёку «хорошо», включает в себя похвалу, удивление, неожиданность, ненависть». Можно предположить, что значение неодобрения тоже восходит к ироничному употреблению этого наречия.

Шмелёв отмечает, что «противоположное значение часто возникает у слов, выражающих сильную эмоциональную оценку» [7, с. 72], например, восхищённое или гневное «Вот, паршивец!». В японском языке аналогичным примером может служить слово гаки (первое значение — голодный демон, второе — ребёнок (иронично)), употреблённое в сходном контексте: Ано гаки! «Вот, чертёнок!». Так, в повести Ёру Сумино «Я снова видела тот же сон» одна из героинь называет другую, младшую по возрасту именно так, при этом испытывая к девочке вполне дружескиечувства [8].

Сходное явление противоположной оценки наблюдается при движении не по оси «плохо — хорошо», а по оси интенсивности. Например, слово тайхэн «ужасно, страшно», может само по себе означать отрицательную оценку ситуации Тайхэн! «Ужас какой!», но также может

61

ЯПОНИЯ XXI NOVA: эраи век

обозначать и просто интенсивность, в том числе с положительной коннотацией тайхэн омосирой «ужасно интересно» (ср. употребление этих единиц в русском языке). Наречие амари в отрицательных предложениях означает «не очень» (недостаточную выраженность признака), а в утвердительных — «очень, слишком» (чрезмерную выраженность признака): Амари цукарэтэ инай «Не очень устал», Амари ни мо цукарэта кара… «Так как слишкомустал…».

Приведённые выше примеры, очевидно, относятся к эмоционально-оценочному типу энантиосемии и затрагивают прагматический аспект коммуникации, подтверждая предположение Шмелёва о существовании межъязыковыхпараллелей для этой категории.

Существуют также лексические единицы, обладающие энантиосемией «в узком смысле», номинативной, по классификации Махмутовой [1, с. 10]. К. Абель, рассматривавший явление энантиосемии почти одновременно с В. И. Шерцлем (в 1884 г.), считал «главной причиной возникновения противоположных значений в рамках одного слова» «неопределённое содержание древних корней», а Шерцль утверждал, что «чем язык древнее и чем народ примитивнее, тем чаще встречается это явление и наоборот, чем больше развит и чем образованнее народ, тем точнее он различает категории понятий и тем реже встречается энантиосемия, хотя отголоски её во всех почти языках сохранялись в многочисленных следах до настоящего времени» [5, с. 1–2, цит. по 4].

Н. А. Сыромятников пишет о «широко представленных» в древнеяпонском языке случаях, «когда одно слово или родственные слова обозначают прямо противополож-

62

«ISSUES OF JAPANOLOGY, vol. 8» St-Petersburg State Univ 2020

ные понятия: свет и тьму, тепло и холод, начало и конец, чистоту и грязь, хвалу и брань» и указывает, что это явление свойственно многим, «особенно древним языкам» [3, с. 72]. Он приводит такие примеры родственных корней, как древнеяпонское кира «сверкающий»: кирасу «затуманиться»: кири «туман»; кору и когору «замерзать»: коюру «мёрзнуть»: когарэру/когаруру «подгорать, обугливаться», новояпонское когэру «подгорать»: когоэру «коченеть» и др. [там же]. Однако даже если рассматривать не родственные корни древнеяпонского языка и не диахроническую энантиосемию, а единичные лексемы современного японского языка в синхроническомаспекте, обнаруживаются такие единицы, как саки «впереди, в

будущем; раньше, недавно»: соно саки-о осиэтэ кудасай

«расскажи, что будет дальше» vs саки анохито-ни атта «только что его встретил»; кагэ «тень, свет»: ки-но кагэ-ни «в тени дерева» vs цуки-нокагэ-ни«в свете луны».

Очевидно, это случай «классической» энантиосемии, где от одной интегральной семы развитие полисемии идёт по двум разнонаправленным векторам. У единицы кагэ интегральной семой, видимо, является «то, что отбрасывает предмет» — и это могут быть как лучи света, так и, наоборот, тень, а в единице саки можно вычленить интегральную сему «то, что находится с самого края», при этом очевидно, что край может быть любой из двух и, в зависимости от направления взгляда говорящего, он может быть впереди или сзади. Этот пример, кстати, частично входит в категорию «временной метонимии», выделяемую А. Шмелёвым, хотя саки может иметь также и пространственноезначение.

Существует ещё одна категория единиц, совмещающих в своём значении противоположные значения. А. А. Пашковский относит их к многозначным словам, где разные значения связаны между собой отношениями «общее и частное» либо «частное и общее» в их подкатегории «раздельные и обобщающие значения»

63

ЯПОНИЯ XXI NOVA: эраи век

[2, с. 198]: катимакэ (или сё:бу — дополнение наше) 1) «победа и/или поражение», 2) «исход соревнования»; агарисагари (или дзё:ка — дополнение наше) 1) «повышение и понижение»; 2) колебание. Сюда же можно отнести такие единицы, как дзо:гэн 1) «увеличение и уменьшение», 2) «изменения»; хамбай 1) «купля-продажа», 2) «торговля» и т.п. Однако, несмотря на совмещение (обобщение) противопоставленных друг другу значений в одной единице, эти единицы, видимо, нельзя в строгом смысле отнести к энантиосемическим, т. к. не соблюдается функциональный признак подобных единиц, на который указывала Махмутова: совместная невоспроизводимость полярных по значению семантических вариантов [1, с. 9]. То есть единицы должны реализовать эти полярные варианты в разных контекстах, а не выражать обобщённое значение, складывающее и объединяющее значения, противоположныепо смыслу.

В японском языке обнаруживаются также и случаи грамматической энантиосемии, о которой писал В. И. Шерцль — например, сочетание в одном глаголе транзитивного и нетранзитивного значения: то-га хираку «дверь открывается» и то-о хираку «открыть дверь»,

дзюгё:-га овару «занятие заканчивается» и кайги-о овару

«закончить совещание» и др. при том, что чаще транзитивные и нетранзитивные глаголы образуют пары, например аку — акэру «открываться» — «открывать», хадзимару— хадзимэру«начинаться» — «начинать» и т. д.

Явление энантиосемии в японском языке, судя по всему, пока слабо изучено и заслуживает дальнейшего тщательного рассмотрения, однако даже на небольшом количестве примеров нам удалось доказать его присутствие в японском языке и соответствие уже описанным парадигмам. Очевидно, мы можем по крайней мере частично подтвердить предположение А. Шмелёва о межъязыковых параллелях, что даёт возможность рас-

64