Материал: Khrestomatia_po_istorii_Dalnego_Vostoka_Kniga_2

физически почувствовал грань, за которой стирается ощущение жизни.

Стряхнув минутное оцепенение, проговорил:

— Нет, еще не конец, надо рискнуть!

Давя больными ногами хрустящую гальку, он с трудом спустился к заливчику, умылся и хотел было заняться костром, но увидел Бориса, ползущего к болоту за троелистом для ухи. На коленях у парня были глубокие ссадины. Ноги он передвигал с опаской, осторожно. Хорькову представился прежний Борис — гвардейского сложения, жизнерадостный, неутомимый. А сейчас перед ним было человекоподобное существо, одетое в лохмотья. Дорого, ох как дорого обошелся отряду путь к Селиткану!

Абельдин лежал на гальке поодаль от костра, подставив лицо горячему солнцу. Он находился в забытьи. Виктор Тимофеевич принес в котелке воды, вымыл Абельдину лицо, руки, положил ему под бок свою телогрейку и сам тут же свалился. Борис не вернулся — уснул на обратном пути под елкой с охапкой троелиста.

День клонился к закату. По-прежнему бушевал неуемный Селиткан, взрывая темные глубины водоема. На противоположном берегу перекликались куличкиперевозчики. Кричали растерявшиеся крохали. На струе плескались хариусы.

Первой проснулась Татьяна. Во сне она была далеко отсюда. Девушка не сразу сообразила, почему она в таком жалком наряде. Ей захотелось вернуться в сон, уйти от этого пугающего шума реки, но стон Абельдина окончательно прогнал ее сон. Она поправила сбившуюся на груди блузку, привычным взмахом головы откинула назад густые пряди волос. Мельком взглянула на себя. Руки, на которых ползла она до Селиткана, были в грязи, пальцы закостенели под твердой коркой, из-под лохмотьев виднелись израненные коленки. Девушка поползла к Абельдину, бережно касаясь коленями земли. Больной задыхался в жару, бредил, бился головою о пень, рвал липкими от пота пальцами ру-башку.

Пробудился Хорьков. Приполз с троелистом Борис. Они перенесли больного под ель, уложили на мягкий мох, укрыли чем могли. Он не приходил в сознание.

Татьяна и Борис нарезали мелко троелист, вскипятили его в котелке. Виктор Тимофеевич принес несколько хариусов. Клубы ароматного пара таяли над костром,

495

оставляя в воздухе дразнящий запах. Уха бушевала в котле, выплескиваяеь жиром на раскаленные угли. Давно путники не видели такой картины, не ощущали такой радости. Неважно, что уха была без соли, без перца, без лука.

Гасли последние отсветы заката. Тайга окуталась в лиловый сумрак. Ни крохалей, ни куличков. Перестала плескаться рыба. Возвращаясь к стоянке с богатым уловом, Хорьков думал о том, что их ждало в ближайшие дни. Мысли уже были не так мрачны, верилось, что самое страшное все-таки позади.

— Не так уже безнадежна наша жизнь, посмотрите, сколько рыбы! — произнес он. Подошел к Абельдину: — Ну, а как наш больной?

Таня прикладывала на лоб парня мокрую тряпку.

— Плохо! — вырвалось у нее, но она тотчас же сама себе возразила: — Нет-нет, он будет жить!

Хорьков снял телогрейку и передал девушке.

— Накинь, Таня, ему на ноги.

— Сбивает он все с себя, бредит.

Абельдин лежал расслабленный, худой-худой, уже не в состоянии махать руками, кричать. Сердце его билось все медленнее, дыхание обрывалось, и тогда на щеки ложились темные, пугающие пятна. У него наступил кризис.

— Пить... Дайте пить... — послышался голос больного.

Татьяна доползла до огня, подогрела кружку воды, подсластила ее остатком сахара. Виктор Тимофеевич с Борисом приподняли больного, и девушка долго поила его из ложки. У него уже не хватало сил заглатывать воду, и она стекала на живот, копилась в складках прозрачновосковой кожи. Но попавшие внутрь капли воды были для организма живительными.

Абельдин открыл глаза. Они были мутные, покорные, в них даже не отражалась боль. Но чувствовалось, что сердце стало биться свободнее, на смуглом лице, как отблеск костра, проступил румянец.

— Ну вот и хорошо, Абельдин, беда ушла, будешь жить! — сказал Виктор Тимофеевич, облегченно вздохнув. Больного укрыли пологом и телогрейками. Решили поочередно дежурить возле него.

Ужинали повеселевшие. Но без соли пища не шла, ели как невольники, лишь бы набить желудок. Никто

496

не думал о завтрашнем дне. Люди на какое-то время раскрепостили себя от тяжких дум, всем хотелось побыть в покое, забывшись у жаркого костра.

Первой дежурила Татьяна. Обняв руками согнутые в коленях ноги, она сидела близко у огня, захваченная его теплом, наедине с собой. А надстоянкой висело темное небо, и шелест прозябшей листвы казался, шелестом звезд.

Ночь доверчиво уснула на камнях, на болоте, на ельнике. Все было объято покоем. Только с юга изредка доносились гулкие раскаты грома.

- Таня... — уловила она слабый голос Абельдина. Девушка подсела к нему.

- Плохо... ослаб... побудь со мной, — сказал он, обнимая ее горячей рукой.

Татьяна показала ему вареного хариуса.

— Тебе придется съесть эту рыбешку. Болезнь прошла, теперь надо кушать, чтобы поправиться.

Абельдин отрицательно покачал головою.

— В детстве хотел стать табунщиком, а попал в тайгу.

— Это поправимо. Вернешься в свою степь и будешь пасти коней, но для этого надо есть и есть.

— Не хочу.

Татьяна разогрела в кружке уху, размяла в ней хариуса и снова подсела к Абельдину.

— Открывай рот, — сказала девушка повелительно и помогла больному приподнять голову.

Абельдин умоляюще посмотрел на нее и медленно разжал челюсти. Уснул он, отогретый Татьяниной лаской, уснул тем долгим сном, в котором крепнет организм, возвращаясь к жизни.

Татьяна продежурила всю ночь, не захотелось будить своего сменщика — Бориса — и была очень довольна, что поступила так.

В раструбе двух голых сопок занималась густокрасная зорька. На заречных хребтах четко выступали скалы, подбитые снизу текучим туманом. Мрак редел, обнажая сонливый покой земли. Тишина еще обнимала пространство. Только листья осины о чем-то заговорщически шептались. Очарованная чудесным утром, Татьяна неслышно отползла от Абельдина, долго сидела у самого берега, опустив босые ноги к воде, прислушиваясь к робким звукам пробуждающегося дня, вдыхая густой аромат леса. И вдруг всплеск рыбы, четкий,

497

звонкий. Девушка увидела сквозь толщу прозрачной воды табунчик хариусов и стала считать: один, два, пять, семь, двенадцать... — их было много, они перемещались руном, и Татьяну захватил азарт. Она оглянулась, все спали. Подобралась к удилищу и тайком уползла выше стоянки.

Примостившись между камнями у первой заводи, она долго махала удилищем, поражаясь невнимательности хариусов. Но вот какое-то случайное движение рук, удилище вздрогнуло, мушка ожила, запрыгала и тотчас же была схвачена крупной рыбой. Татьяна дернула изо всех сил, но хариус рванулся вниз по струе, удилище согнулось, «сатурн» жалобно запел, готовый лопнуть.

— Абельдин, скорее сюда, — крикнула она, но тут вспомнила все и зажала рот.

На берегу появился Хорьков. Он помог вытащить рыбу. И вот она в руках Татьяны — скользкая, упругая, холодная.

— Поймала, посмотрите, какая большая! — кричала она, обрадованная удачей. — Научите меня по-настоя- щему ловить рыбу!

— Этому надо было учиться еще до того, как поехала в тайгу, — сказал Виктор Тимофеевич.

— Но мы это, да и многое другое, считали ненужной мелочью!

— Запомни, Таня, в жизни нет мелочей. Не имей мы сейчас вот этого крошечного крючочка, не знай повадок хариуса, ну и конец, погибли бы, понимаешь! Ведь интегралом или, скажем, сопроматом рыбу не обманешь.

— Действительно, кто мог подумать, что копеечный крючок спасет нам жизнь!

— А вот теперь смотри, как надо обманывать хариусов.

Виктор Тимофеевич забросил приманку далеко за камень, натянул леску—и мушка заиграла.

— Смотри на мои руки, вот как это делается. Запомни: приманку надо вести по поверхности воды на струе.

Снова всплеск, рывок вниз. Выхваченный из залива хариус взлетел высоко, сорвался с крючка и, описав в воздухе дугу, упал на гальку рядом с водою. Татьяна бросилась к нему, забыв про больные ноги, но острая боль вдруг напомнила о себе, девушка упала со стоном.

Татьяна сидела на гальке, пока не затихла боль. А за

498

это время Виктор Тимофеевич вырезал еще одно удилище, привязал леску с мушкой, и они оба стали рыбачить.

День занимался прохладный. Уже зарделись макушки одиноких елей. Таял безмятежный туман.

Странное чувство породила в душе Виктора Тимофеевича эта сцена с хариусом. Он был рад, что голод отступал и люди оторвались от мрачных дум. А с другой стороны, он видел перед собой все тот же недоступный Селиткан, затаившийся у скал, у наносников, в злобном ожидании поживы. Какой клятвой, какими дарами умилостивить реку, укротить ее хищный нрав? Плыть придется именно по Селиткану. Но при одном только взгляде на эту бушующую реку становилось не по себе - верная же гибель!

Отряд решил несколько дней передохнуть, пока не окрепнет Абельдин. Работы хватало всем. Надо было заняться починкой одежды, обуви, насушить рыбы, ведь могло случиться, что пойдут дожди, вода в Селиткане помутнеет, и хариусы не будут ловиться. Надо было постепенно заготовить для плота ронжи, шесты, весла. И тут выяснилось, что никто из путников, кроме Хорькова, не знал, как сушить рыбу, тесать весло, что такое ронжи и из какого леса их надо делать. Все эти «мелочи» легли на плечи Виктора Тимофеевича. В довершение бед оказалось, что ни Татьяна, ни Борис, ни Абельдин не умели плавать, последний, к тому же, боялся воды.

Сделали небольшой балаган, накрыли его корьем, а полог решили порезать па латки. Над костром устроили сушилку для рыбы. Натаскали дров, соорудили заслон от ветра. И к вечеру табор путников представлял чтото вроде становища первобытных людей.

Селиткан, убаюканный летним зноем, мелел от безводья, припадая к каменистому дну, все еще злился, ворчал. И чем больше обнажались валуны, тем недоступнее становилась река. И вот тогда, поглядывая на поток, Хорьков поймал обнадеживающую мысль: а что, если дождаться ненастья? Вода в Селиткане прибудет, накроет все шиверы, мелкие пороги, валуны—и тогда...

Да, если вода поднимется, они смогут проскочить. Наверняка проскочат! Нет, не зря свернул он к Селиткану и не напрасно притащил сюда своих спутников.

К костру Хорьков вернулся радостный и поделился радостью с товарищами.

Ему поверили и на этот раз. Люди видели, как он

499