который год назад отправился на Силинку сплавлять лес,
— возмужал, лицо посветлело, облагородилось, только прежней осталась привычка хмурить брови. Да и все комсомольцы — как они изменились за этот трудный год!— год немыслимого напряжения, штурмов, авралов, беспокойных дней...
Алексей то и дело морщился — жали сапоги. Большую часть жизни он проходил в лаптях, и теперь ему нелегко было привыкнуть к изящной хромовой обуви.
— Давай, Алексей, я сбегаю за лаптями,— смеялся Каргополов, — там, на берегу, их скирда непочатая!
Захар хмурился по другой причине. Разносчик писем Алешка сказал, что ему пришло письмо, но его взяла Любаша. Захар поспешил на почту. На крыльце он встретился с Любашей. Она вдруг покраснела, смутилась.
— Ты за письмом?— спросила Любаша, избе взгляда.— Тебе нет писем.
Захар понял, что она что-то скрывает.
— Пойду проверю,— сказал он решительно. Любаша пропустила его, а потом кинулась бежать. Захар вошел на почту, спросил Алешку:
— Ты не наврал насчет письма?
— Своими глазами видал, Любка взяла.
Захар понял все. Может, это не первое письмо, утаенное Любашей? Никогда не простит он ей этого!
Захар отправил телеграмму Настеньке: «Сообщи телеграфом, сколько писем послала после ноября».
Это было вчера. А сегодня утром он получил ответ: «Беспокоюсь. Послала три письма. Целую. Твоя Настенька».
Мысль о Любашином поступке не покидала Захара ни на минуту. Как же он не разглядел раньше ее характера!
На месте закладки первого камня вокруг четырехугольной площадки уже стояли колонны комсомольцев, когда к ним подошли строители барж. В центре площадки возвышалась трибуна. Рядом зиял длинный котлован, выкопанный углом,—это был юго-западный край будущего первого цеха.
Скоро подошел духовой оркестр. Медные трубы ослепительно сверкали под солнцем. Грянула музыка, все та же неизменная песня, ставшая гимном строителей,— «По долинам и по взгорьям». Ее подхватили сотни голо-
235
сов, почти заглушив звуки труб. Едва умолкла песня, как по колонне пробежало:
— Едут! Едут!..
Со стороны Пермского примчались три кургузых газика.
— Блюхер!..— пробежало единым вздохом по рядам. Невысокий коренастый командарм шел неторопливо,
с улыбкой окидывая взглядом молодых строителей. Захар не спускал широко открытых глаз с Блюхера.
Так вот он какой, легендарный командарм особой Краснознаменной Дальневосточной!.. Сам того не замечая, Захар вытянулся по стойке «смирно», опустив руки по швам.
А вскоре прибежали за Самородовым — его ждали на трибуне. Мужественно превозмогая боль, Алексей старался не хромать.
Митинг затянулся. Но вот в руках начальника строительства блеснул бронзовый цилиндр. Коваль отвинтил крышку, достал из него свиток бумаги, стал читать акт о закладке завода. Потом он снова скрутил его, засунул в цилиндр, и слесарь натуго завинтил крышку. Цилиндр подали Блюхеру. Он молодцевато сбежал с трибуны, спустился в котлован. За ним спрыгнули туда Алексей Самородов, Коваль, Платов. Сверху им подавали кирпичи и цементный раствор. Оркестр грянул «Интернационал». Качнув воздух громовым раскатом, с Амура ахнул залп корабельной артиллерии. Потом еще и еще — двенадцать залпов.
Тысячеголосое «ура» возвестило миру, что рождается первый в мире город юности коммунизма.
СТАНИСЛАВ БАЛАБИН
НЕУДАВШАЯСЯ АВАНТЮРА
(глава из романа «Приискатели»)
В конце декабря крупный отряд, возглавляемый белогвардейским полковником Дятловым, опрокинул наши пограничные посты и занял станцию Усть-Белкинскую.
Сумев закрепиться на станции, Дятлов решил использовать выгодность создавшегося положения и направил несколько мелких отрядов, вооруженных до зубов, вверх по реке Белой, на прииски. Полковник пошел на авантюру.
На прииск о нападении белых сообщить не успели.
236
Пользуясь неожиданностью, один из таких мелких отрядов под предводительством бывшего царского поручика Клюева, ныне именовавшего себя атаманом Бобром, ранним декабрьским утром выкатил на околицу Медвежь-
его.Впереди на взмыленной тройке, в кошевке, кутаясь в медвежью шубу, после крепкой попойки на хуторе, сонно кивал носом Бобр. Рядом в простой дубленой шубе сидел Бельский с покрасневшими на морозе толстыми щеками. Спиной к ним, стоя на коленях, правил тройкой огромного роста белобандит с простреленными ушами. На голове лохматая папаха, короткий черный полушубок опоясан крест-накрест пулеметными лентами, у ног маузер в деревянной кобуре. Это верный помощник и телохранитель атамана — Шмель.
За тройкой в шести крестьянских розвальнях разместился весь разношерстный отряд Бобра. Большая часть его — зажиточные амурские казаки, перешедшие границу. Все они слыли лютыми ненавистниками Советской власти.
— У-у-лю-лю! И-и-и-а-а! Пах-пах!
Напуганные выстрелами, продирая спросонок глаза, приискатели повыскакивали на улицу, но сообразив, в чем дело, поспешили убраться по избам.
Бандит, управляющий тройкой, осадил лошаде конторы. С саней соскочил кто-то с совиными глазами, с револьвером в руках. Опередив Шмеля, вбежал по обледеневшим ступенькам крылечка в контору.
Полупьяного атамана подхватили под руки и бережно высадили из кошевки.
Улица оживилась. Бранясь, белобандиты прикладами выталкивали из изб и бараков приискателей, сгоняли их к конторе.
Атаман Бобр, стоявший на крылечке в медвежьей шубе, необыкновенно толстый, был крайне расстроен: золотого песка в кассе не оказалось. Его вывезли накануне, в день очередной сдачи. Он рассеянно слушал приехавшего с ним инженера, верхняя губа нависла над нижней, как у обиженного ребенка. Надо быть круглым дураком, чтобы золото, которое он намеревался получить здесь, отдать атаману Дятлову. У' полковника и без того имелся приличный капиталец...
Когда Бельский вкратце изложил план, каким образом можно добыть золото, атаман Бобр оживился. По отекшему лицу проскользнуло что-то напоминающее улыбку, спряталось в уголках большого рта.
237
— О-о, да, да, вы правы, господин инженер, мы так сделаем. Маневр, надеюсь, оправдает себя. Только не срикошетило.
—Не думаю, господин поручик, ваша железная
—половина успеха.
—Плюс ваша сообразительность,— не комплиментах атаман.— Итак, по рукам.
Уконторы с мрачными лицами толпились мужики; витал морозный пар, дымки самокруток. Приискатели перешептывались, глядя на атамана Бобра. Он артистически откинул полу шубы, заложил пальцы правой руки за широкий кожаный ремень, перехватывающий защитного цвета полупальто с каракулевым воротником, выставил вперед ногу в бурке.
Шмель, стоявший слева, гаркнул во всю глотку:
— Тише, мужики, слушайте внимательно, что госп дин атаман говорить станет!
Толпа затихла.
—Мужики!—взвизгнул поручик, дернув заплывшим подбородком.— С этого дня нет больше Советской власти... Хозяином прииска является господин гвардии полковник Дятлов. Кто вздумает оказать сопротивление — разговор короток, без всякого суда будет расстрелян...
После каждой фразы он делал паузу, говорил резко, отрывисто, так, словно где-то на плацу командовал строем солдат. Голова в каракулевой шапке подергивалась снизу вверх.
-— Кто знает, где скрывается большевик Березин, тот должен прийти и сказать мне — получит в награду большие деньги... Работать с сегодняшнего дня, как и работали... Руководство прииском возлагается на господина Бельского Андрея Георгиевича, конечно, не без моего контроля... Ясно?
Приискатели молчали, переминались с ноги на ногу. Скрипел снег.
— Ясно, я вас спрашиваю?— вновь до высокой ноты взвился поручик, сверля маленькими злыми глазками толпу.
— Куда ясней,— хмурясь, ответил за всех Середа.
Шмель объявил, чтобы шли на работу. во
1
По предложению большевика Березина приискатели решили обосноваться в одной из штолен, в полутораста
238
метрах от грота. При случае, если нагрянут белые, можно было уйти оттуда незамеченными.
В штольню нанесли сухой травы, из которой соору- |
|
дили неплохие постели, женщины сделали очаг. По рас- |
|
поряжению Березина на продовольствие установили |
|
строгую норму. Минька за обедом вообще отказывался от |
|
своей доли. |
что |
— Ешьте, Екатерина Арсеньевна, я на гармошке |
|
ннбудь сыграю... |
|
— Не дури, парень, на-кась, жуй,— подал ему Шма- |
|
гин порцию хлеба.— От музыки сыт не будешь. |
Ек |
— Ешьте, Миня, потом сыграете,—- подвинула |
|
терина к нему миску с похлебкой. |
|
Но Минька даже не дотронулся до нее. Положил чу- |
за- |
батую голову на мехи, заиграл. Заплакала гармонь, |
|
тосковала. |
|
Прутиков в сторонке о чем-то совещался с ребятами. У входа в грот дежурил Кустов. Берданка стояла между коленок, он посасывал трубку, смотрел в направлении поселка. Мысли бередили старую рану. Сейчас, ему думалось, наступило самое подходящее время расплатиться с белобандитами за погибшую семью.
— Думаешь все, Карп?
Из штольни в грот вышли Березин с Бочкаревым. Они через другую штольню направлялись к брагинской яме.
— Что делать, сиди да думай...— не пошевелился Кустов. С сожалением сказал:—Табак вот кончается. Егора встренете, привет от меня передайте, да, можить, табачку прихватите...
— Ладно, найдем тебе табачок и привет передадим,— потуже затянулся ремнем поверх ватника Бочкарев.— Бывай здоров!
Шаги их удалялись и вскоре вовсе не стали слышны. Кустов поднялся, позвал Генку Перепелицина, от без-
делья слонявшегося по гроту.
— Посиди, парень, покарауль, я к ключу спущ
чтой-то живот болит...
Парень с удовольствием согласился, запахнулся в полушубок Шмагина, умостился на лотке, устремил мечтательный взор па тайгу.
Кустов с берданкой за спиной спустился по склону, пересек ключ, посмотрел на мутное солнце и не оборачиваясь зашагал по тайге в сторону поселка.
С наступлением ночи он достиг прииска. Опасаясь, чтобы не наткнуться на часового, решил войти в поселок
239