му инженеру. Директора не трогать. Прутикову с его пятеркой поручили охрану дороги, ведущей из поселка до зимовья.
Начать наметили ровно в полночь.
— Эх, свояк, попадешься — глотку перехвачу! Бывай здоров, Василь Леонтьич. Ночкой поди встретимся,—■ сказал на прощанье Егор и сильно потряс березинскую РУку.
По одному старатели возвращались в грот.
Березин с Бочкаревым, Прутиковым и Нущиком ушли к своим.
Скользит тень тучки по нахохлившимся от снега крышам старательских изб. Полноликая луна заглядывает в узкие тенистые проулки: нет ли там кого? Кое-где в окошках еще виден тусклый свет лампы, слышна песня подвыпивших белобандитов, тявканье собак. Стоялый воздух морозен; дымки из труб свечами тянутся в звездное небо и там распускаются грибками.
Егор с сыном, оба в одинаковых ситцевых черных косоворотках, сидят за столом в тесной кухоньке, потеют над супом, изредка перемигиваются, смотрят на стену, где качают маятником старинные часы в большом деревянном чехле. Времени двенадцатый час.
Здесь же, у большой русской печи, в обнимку сидят жены их, позевывают, вопрошающе смотрят на мужей. Те запретили им ложиться спать и попросили пока ни о чем не спрашивать.
Два постояльца, живущие в горенке, постелились на полу, легли спать, укрывшись одним на двоих тулупом. Вскоре из их угла донесся дружный храп.
Сегодня, будто бы предчувствуя недоброе, весь день они хмурились, не разговаривали, против обыкновения ужинали без аппетита... «Уходим, хозяин»,— только и сказал один из них. Он и раньше говорил Егору, что точит его тоска по земле, что не желает воевать, а тем более возращаться в Маньчжурию.
—На какого беса она мне сдалась? На Амур бы податься!— вздыхал усатый.— Мылкинский я,— и принимался рассказывать, какая у них там водится рыба. Товарищ его больше отмалчивался, но, видно, тоже тосковал по мирной жизни. А Брагин, помня о смерти Кустова, не мог пересилить себя и не поддерживал разговора, только кивал головой.
245
...Отложив деревянную ложку, Егор перегнулся к Мишке, шепотом сказал:
— Пора!
Женщинам велел одеваться, покинуть избу.
На цыпочках, пряча за спинами ножи, вошли в ренку. Склонились над спящими, затаили дыхание. Тут у Брагина-старшего словно отнялись руки. Вспотел, перекрестился. Нет, не помогает. Стоит перед глазами усатый и сетует на свою жизнь...
Мишка толкает отца кулаком в бок: что, мол, медлишь? Егор отрицательно качает головой, тянется левой рукой к тулупу, откинул... Не мигая, широко открытыми глазами смотрит на него усатый. Он не спал.
— Дядько, ты что? — спросил он.
Нож у Егора вывалился из рук, острием воткнулся в половицу. Проснулся второй.
— Эх, батя, что же ты!
— Погоди, сынок, убить сейчас не поздно. ты, как тебя, Иван, что ли, много грехов принял на душу?
—Нету, дяденька, вот те крест. Один грех, что с бе-
лыми спутался...
—Подымайся и ты, и ты,— тычет пальцем Брагин в обоих.— Берите оружие, будете искупать свои грехи,— Он нацепляет каждому на шапку по красной ленте. Так договорились, чтобы в темноте не перестрелять своих.
За окнами послышался топот многих ног, по все поселку загромыхали винтовочные выстрелы.
—Ты, мать, запирайся и носа с Маринкой не смейте показывать на улицу, пришибут где по нечаянности...— уже за калиткой сказал Егор, и они с сыном и двумя постояльцами с алевшими полосками на шапках кинулись па помощь своим.
Прииск ожил.
Все началось с того, что Петр Скоморох, удачно ухлопав одного, разбудил второго постояльца. Завидев в руках у хозяина нож, тот просадил головой окошко, вывалился на улицу, с громким воем побежал по поселку. Часовой, охранявший покой атамана, выстрелил в воздух, но тут же свалился замертво. К дверям Метнулась длинная тень. Дверь заложили с улицы.
Поручик со Шмелем, разбуженные выстрелами, повскакивали с постелей, заметались по избе, в потемках натыкаясь друг на друга. Шмель подналег на дверь, но она не поддавалась. Выбив ногою раму, выскочил в окошко. Кого-то ударил головой в живот, в того, кто на-
246
валился сбоку, выстрелил, третьего смазал рукояткой пистолета, скрылся за бараками. Старый и опытный волк, много раз отбывавший каторгу за грабежи и убийства, Шмель пробрался к конюшне, сбил кого-то с ног, вскочил на неоседланную лошадь, перемахнул через плетень — и был таков. А вот его повелителю не повезло. Он застрял в окне и был схвачен.
—■ Попался, голубчик, теперь не убежишь,— связы вая ему руки, удовлетворенно говорил Трофим Середа.
—- Чичас же его в расход!— ерепенился неизвестно откуда взявшийся дедка Хлыст.
Это ему Шмель угодил головой в живот. Бедный конторщик отлетел под плетень, отлеживался там минут пятнадцать. Думал сначала, что богу душу отдаст, однако живучий оказался. Отделался легкой царапиной на затылке.
Березин с Егором кинулись ко двору Горшкова. О крыльца метнулась тень, скрылась за углом.
— В избу, Егор!—Василий вбежал в калитку и по огороду, проваливаясь по колено в снег, стал настигать убегавшего человека.
Расстояние между ними сокращалось. Тот обернулся и выстрелил в Березина. Пуля сбила шапку, слегка ожгла левый висок.
—Врешь, сволочь, не убежишь!— на ходу Васил сбросил телогрейку, прибавил ходу.
Впопыхах бегущий впереди человек расстрелял в него все патроны, забросил револьвер. И когда Василий почти настиг его, упал, подставив ногу, взгромоздился сверху.
— Вот, партейный начальник, и повстречались.— Кирюхин занес руку с ножом:—Бутарина решил и тебя за ним отправлю...
Гнев, ярость, ненависть переполнили Березина, удесятерили его силы. Он перехватил руку врага, дернул от себя так, что Кирюхин застонал, и сбросил его в снег. Придавив коленкой грудь, сказал:
— Понятно, собака, встретились,— рукояткой оглу- |
||
шил его.— Буду с тобой церемониться!— отдышался, |
||
сгреб ладонью снег, сунул себе в рот. |
||
Сзади его окликнул Брагин. |
|
|
— Василь Леонтьич, живой? Утек Данила, не дове- |
||
лось встренуться. Этого насмерть ухлопал?! |
||
— Это Кирюхин. |
Он |
Бутарина убил! Ну, тепер |
в наших руках!... Помоги-ка, Егор, эту сволочь донести... |
||
Незаметно прокралось |
из-за |
сопок утро, небо про- |
247
светлело и словно стало выше и краше. Над тайгою занимался новый день. В курятнике пропел брагинский петух, ему откликнулся горшковский — непримиримый соперник соседа.
ВЛАДИМИР КАНТОРОВИЧ
САХАЛИНСКАЯ ПОВЕСТЬ
(главы из книги)
Комсомольское Тоннельное
Тайга нависает над самым берегом.Она покрывает склоны сопок, спускается в распадки, уходит далеко в глубь острова. Лесом, конечно, не удивишь пришельцев из Белоруссии и Смоленщины, из-под Брянска. Но лес здесь какой-то чудной: растет на горках, прозывается тайгой. Тут много невиданных деревьев — пихты, лиственницы. На лесных полянах встречаешь огромные папоротники; лист в поперечнике — аршин. Коренны жители Александровска — кстати сказать, молодец к молодцу,— натерпевшись от интервентов, мстительно хранят снимки, на которых низкорослые наемные солдаты фотографировались под папоротником — даже фуражек им снимать не приходилось! В лесу полно медведей. Их сначала здорово пугались, но вскоре ребята привыкли, обшучивают теперь негаданные встречи.
Поселок Тоннельное — это несколько грубых, наскоро сложенных бараков. Наверно, сами строители не рассчитывали вековать в этих домах. Они построены для людей бессемейных, нетребовательных, какими и были в то время юные комсомольцы из тысячи двухсот. Даже на втором году жизни в тайге никто не потребовал для себя отдельной семейной квартиры. Зато в молодежном Тоннельном есть клуб (еще один барак!), а в те годы не каждый островной поселок мог этим похвалиться.
Рядом с жильем — «индустрия»: биржа, лесопилка.
От сахалинской ели, от пихты, когда ее раскраивают на доски, исходит какой-то особенно крепкий, здоровый дух. Жало импортного «форкуара» с визгом вгрызается в свежую древесину. Вагонетка понемногу толкает бревно под тряские пилы. Вот и вся механизация — остальные операции производят вручную. «Форкуар» и биржу обслуживают девушки, перебравшиеся на Сахалин из то-
248
пей Полесья. Они взваливают бревна и доски на вагонетки, отвозят на биржу, складывают в штабеля.
По всей территории набросаны в беспорядке бревна: длинные — строевые, короткие — на экспорт. Рабочих не хватает в лесу, тем более — тут, на бирже. Порядок наводят субботниками: навалятся дружно и уберут лес, а через короткое время площадка снова захламлена. Все тут кустарно, примитивно, тем более, если сравнить с лелозаводами в Соломбале. Но и то следует помнить, что лесная промышленность Архангельского края существует с незапамятных времен, а Тоннельное возникло лишь в прошлом году.
Лошадь тащит по деревянным рельсам не то телегу, не то вагонетку, груженную бревнами. Воз сопровождают двое парней. Они быстро управляются с грузом, сбрасывают бревна на землю, перепрягают конягу и снова уходят с ней в лес.
Тайга была густая. Чуть потеснилась, чтобы пропустить восемь километров лежне балочной дороги, а дальше деревья снова сомкнулись кронами. Тайгу рубят усердно, по зимней ледяной дороге успели вывезти немало хлыстов, возят и теперь по деревянной лежне балочной, а в лесу все так же дико. Я пытался заснять деревянные рельсы, по которым лошади таскают вагонетки с бревнами — все-таки новшество, рационализация! — но снимок не получился: мало света меж деревьев.
Лесорубы ушли дальше, я их не нагнал. Зато наблюдал, как трелевщики небольшими артелями волочат бревна с верхних складов и, используя ваги, подкатывают стволы к лежневой дороге. Работают споро, весело, хоть пот льет градом,— нелегкий это труд, а машин нет,и лошади - не в каждом звене.
Особенно ловко орудуют шесть молодцов, худощавых, стройных кавказцев. Это звено осетинов, у них бригадир Козуб. На участке они держат первенство,, не выполнив полуторной нормы, из леса не уходят. А то вдруг начнут гнать по две нормы — тогда уж козубцев не жди к ужину вовремя! Между прочим, никто им такого урока не давал, остаются они в лесу по собственному желанию и не ради заработка, ибо сдельщины в Агневе не знают,
— за две нормы платят столько же, сколько за одну. Да и вообще в Агневе я что-то ни разу не слышал разговоров о зарплате. Не за рублем гнались эти ребята, когда всякими правдами и неправдами добивались, чтобы их включили в число тысячи двухсот.
— Товарищ Козуб,— спросил я у бригадира,—какой
249