Материал: Альберт О. Хиршман - Риторика реакции. Извращение, тщетность, опасность 21(Политическая теория) - 2010

РИТОРИКА РЕАКЦИИ:

извращение, тщетность, опасность

АЛЬБЕРТ О. ХИРШМАН

Перевод с английского ДМИТРИЯ УЗЛАНЕРА

УДК 32.01 ББК 66.1 Х50

Составитель серии валерий анашвили Дизайн серии валерий коршунов

Научный редактор артем смирнов

Хиршман, а.

Х50 Риторика реакции: извращение, тщетность, опасность. [Текст] / пер. с англ. Д. А. Узланера ; Гос. ун-т — Высшая школа экономики. — М.: Изд. дом Гос. ун-та — Высшей школы экономики, 2010. — 208 с. — (Политическая тео­рия). — 1000 экз. — ISBN 978-5-7598-0764-3 (в пер.).

Книга выдающегося экономиста и историка идей Альберта О. Хирш- мана (р. 1915) представляет собой попытку картографирования риторики, которая использовалась консервативными политиками, экономистами и публицистами — от Эдмунда Берка до Милтона Фридмана — для проти­востояния прогрессивным программам и реформам на протяжении по­следних двух столетий. Привлекая множество примеров реакции на идеи Великой французской революции и Декларации прав человека, демократи­зации и последовательного движения к всеобщему избирательному праву в XIX веке и государства всеобщего благосостояния в XX столетии, автор выделяет три основных структурных аргумента противников реформ:

1. тезис об извращении, согласно которому любое действие, направленное на улучшение политического, социального или экономического устрой­ства, неизменно приводит к полностью противоположным результатам;

2. тезис о тщетности, в соответствии с которым любые попытки преобра­зования общества ни к чему не приведут; 3) тезис об опасности, который гласит, что предлагаемые реформы обойдутся слишком дорого и поста­вят под угрозу прошлые завоевания. В заключительной главе Хиршман показывает, что подобные риторические ходы нередко используются и сторонниками реформ против своих консервативных противников и представляют собой серьезное препятствие для ведения осмысленных де­мократических дебатов и политического диалога.

УДК 32.01 ББК 66.1

ISBN 978-5-7598-0764-3 (рус.) Copyright © 1991 by the President ISBN 0-674-76867-1 (англ.) and Fellows of Harvard College

All rights reserved. © Оформление. Издательский дом Государственного университета — Высшей школы экономики, 2010

Cape, моему главному читателю и критику на протяжении последних пятидесяти лет

ПРЕДИСЛОВИЕ

Т/*ак человек становится таким, каков он есть?» ** 1\В истории, которой посвящена статья Джамай- ки Кинкейд из New Yorker (1989. June 26. Р. 32-38), мо­лодая женщина-карибка все время настойчиво задает­ся этим вопросом в отношении своего работодателя, Марии — темпераментной, очень дружелюбной и не­сколько надоедливой матери четверых детей родом из Северной Америки. Нет никакого сомнения в том, что ответ на поставленный вопрос во многом зависит от социальных и расовых различий. Однако, когда я чи­тал эту историю, я вдруг понял, что вопрос Кинкейд, т.е. беспокойство об огромной, упрямой и раздражаю­щей инаковости других, имеет самое непосредствен­ное отношение к замыслу моей работы.

Тревожащее ощущение собственной оторванности не просто от мнений, но от всего жизненного опыта большого числа собственных современников, на са­мом деле типично для современных демократических обществ. Сегодня, когда все превозносят демократи­ческую модель, размышления об изъянах западной де­мократии могут показаться неуместными. Но именно зрелищное и воодушевляющее крушение одних стен заставляет нас обратить внимание на те стены, кото­рые остаются нетронутыми, на те разломы, которые продолжают углубляться. Среди них есть один, ко­торый очень часто можно наблюдать в самых разви­тых демократиях: систематическая нехватка общения между такими группами граждан, как либералы и кон­серваторы, прогрессисты и реакционеры. Вытекающая отсюда обособленность больших групп граждан друг от друга кажется мне более тревожащей, чем изоляция аномичных индивидов в «массовом обществе», о чем столь громогласно заявляют социологи.

Любопытно, но сама стабильность и должное функ­ционирование грамотно устроенного демократическо­

го общества зависит от деления граждан на несколь­ко крупных (желательно на две) четко определенных групп, придерживающихся разных мнений относитель­но базовых политических проблем. Вполне может полу­читься, что между этими группами вырастет настоящая стена — в этом смысле демократия все время возводит собственные стены. Как только данный процесс завер­шится, каждая группа в затруднении и нередко с взаим­ным отвращением начнет вопрошать друг о друге: «Как эти люди стали такими, какие они есть?»

В середине 1980-х, когда данное исследование толь­ко начиналось, было очевидно, как многие либералы в США, включая и меня самого, оценивали нарождаю­щееся и усиливающееся консервативное и неоконсер­вативное движение. Одной из реакций на это усиление стало вопрошание о складе ума консерватора и типе его личности. Однако подобная лобовая и будто бы глубокая атака не казалась мне особенно перспектив­ной. Было очевидно, что она приведет лишь к углуб­лению раскола, а также к ненужной зачарованности демонизированным оппонентом. Отсюда мое реше­ние сосредоточиться на «холодном» анализе внешних феноменов: дискурсов, аргументов и риторики, рас­смотренных исторически и аналитически. В процессе моего исследования выяснится, что дискурс определя­ется не столько базовыми чертами личности, сколько императивами аргументации, практически не зави­сящими от желаний, склада характера или убеждений участников. Выявление этой рабской зависимости от аргументации вполне может способствовать ее ослаб­лению, тем самым модифицируя дискурс и восстанав­ливая общение.

Тот факт, что предпринятое мной исследование дей­ствительно обладает указанными достоинствами, под­тверждается тем, что мой анализ «реакционной ри­торики» ближе к концу книги делает резкий поворот и охватывает — к моему вящему удивлению — в том числе и риторику либеральную, прогрессивную.

I. Два столетия реакционной риторики

XVIII в. стал свидетелем основных битв за гражданские свободы — начиная со свободы слова, мысли и веро­исповедания и заканчивая беспристрастным судом, а также иными составляющими индивидуальных сво­бод. Грубо говоря, речь здесь идет о «правах челове­ка» в том виде, в каком они известны нам из доктрины естественного права и Американской, и Французской революции. В XIX в. основные баталии развернулись вокруг политического аспекта гражданства, т.е. права граждан участвовать в осуществлении политической власти, что было связано с распространением электо­рального права на все более широкие слои населения. Наконец, возникновение государства всеобщего бла­госостояния в XX в. привело к распространению по­нятия гражданства на социальную и экономическую сферы путем признания того, что для цивилизован­ной жизни и полноценной реализации гражданских и политических атрибутов гражданства необходимы минимальные стандарты образованности, здоровья, экономического благополучия и безопасности.

Когда Маршалл провозглашал свою величественную и последовательную картину постепенного прогресса, третья битва за утверждение гражданских прав, та, что велась в социальной и экономической области, казалась уже почти выигранной, особенно для лейбористской партии. То была Англия сразу после окончания Вто­рой мировой войны, обеспокоенная вопросом обеспе­чения социальной защиты. Тридцать пять лет спустя Дарендорф указал на излишний оптимизм Маршалла в этом вопросе. Он отметил, что понятие социально- экономического измерения гражданства как есте­ственного и желательного дополнения к гражданско- правовому и политическому измерению столкнулось со значительными трудностями и противодействием; ныне оно нуждается в значительном переосмыслении.

Троичная трехвековая схема Маршалла придавала проблеме, рассматриваемой нашей группой, величе­ственную историческую перспективу и предлагала

великолепную отправную точку для исследований. Но после некоторого размышления мне показалось, что Дарендорф не довел свою критику до конца. Разве за каждым из прогрессивных скачков, выделенных Мар­шаллом, а не только за последним, не следовал необы­чайно сильный идеологический контрудар? И не ле­жали ли подобные контрудары в основе судорожной социальной и политической борьбы, которая зачастую вела к отходу от запланированных прогрессивных программ, а также к людским страданиям и нищете? Тот отпор, который встречает государство всеобщего благосостояния, может оказаться еще достаточно мяг­ким по сравнению с прежними битвами и конфликта­ми, которые в XVIII в. последовали за утверждением индивидуальных свобод, а в XIX — за расширением политического участия.

Стоит лишь немного поразмыслить над этим затя­нувшимся и опасным переплетением действия и проти­водействия или реакции, как мы придем к пониманию глубокой мудрости Уайтхеда, который заметил, что «основные достижения в развитии цивилизации были осуществлены за счет процессов, которые чуть было не сломили те общества, в которых они происходили»³. Именно это суждение, а вовсе не гладкие неумолимые констатации прогресса, схватывают глубоко амбива­лентную сущность того, что столь обтекаемо называют «развитием гражданства». Сегодня вполне можно за­даться вопросом о том, не был ли Уайтхед, писавший в 1920-х годах, слишком умеренным в своих суждениях: для некоторых обществ, причем далеко не последних, его утверждение было бы более точным, если бы мы убрали из него уточнение «чуть не».

ТРИ РЕАКЦИИ И ТРИ РЕАКЦИОННЫХ ТЕЗИСА

Таким образом, у нас есть веские основания для того, чтобы сосредоточиться на анализе реакций на

последовательное продвижение вперед. Для начала хо­телось бы кратко пояснить, что именно я имею в виду под «тремя реакциями», или реакционными волнами, так как последние могут быть гораздо более разно­образными и диффузными, чем предполагает доста­точно прямолинейная триада Маршалла.

Первая реакция — это идейное движение, последо­вавшее за утверждением всеобщего равенства перед законом и провозглашением общих гражданских (civil) прав (гражданский компонент гражданства в терми­нологии Маршалла) и противостоявшее им. При вы­членении этого движения возникает одна трудность: наиболее громко данные права провозглашались на ранних стадиях и в результате Великой французской революции. Таким образом, тогдашняя реакция про­тив этих прав была переплетена с противодействием Революции и всем ее плодам. Несомненно, что вы­ступления против Декларации прав человека и граж­данина были в гораздо большей степени вызваны событиями, которые привели к утверждению Декла­рации, чем самим ее текстом. Но радикальный контр­революционный дискурс, который вскоре возник, от­казывался проводить различие между позитивными и негативными аспектами Французской революции. Отказывался он и идти на уступки и признавать, что подобные позитивные аспекты вообще были. Пред­восхищая то, что позднее станет лозунгом левых сил (la Revolution est ип bloc?*), первые противники рево­люции рассматривали ее как единое согласованное це­лое. Стоит обратить внимание на то, что первое общее осуждение Революции — «Размышления о революции во Франции» Эдмунда Берка — началось с последова­тельной критики Декларации прав человека. Серьезно относясь к идеологии Революции, контрреволюцион­ный дискурс включал в том числе и отвержение тек­ста, которым революционеры больше всего гордились.

В таком виде данный дискурс и сформировался как фундаментальное интеллектуальное течение, заложив основу для современного консерватизма.

Вторая реакционная волна — та, что противостояла всеобщему избирательному праву, — в гораздо мень­шей степени сознавала себя контрреволюционной или, в данном случае, контрреформистской. Лишь немногие ее представители открыто призывали к отказу от прак­тик народного участия в политике, которые получили распространение благодаря расширению избиратель­ных прав в XIX столетии (а также расширению полно­мочий «нижних» палат парламента). Во многих странах движение к всеобщему избирательному праву (которое вплоть до XX в. предоставлялось исключительно мужчи­нам) было делом постепенным, поэтому критикам было трудно сформировать единый фронт. Более того, после ликвидации различий между дворянством, духовен­ством и простолюдинами просто не существовало того явного рубежа, на котором продвижение политической демократии могло бы остановиться. Тем не менее из нескольких влиятельных течений, которые возникли именно тогда, когда произошли основные прорывы в борьбе за расширение избирательного права, все же можно сконструировать идеологическое контрдвиже­ние. Начиная с последней трети XIX в. и вплоть до Пер­вой мировой войны и далее был накоплен огромный слой разнородной литературы — философской, психо­логической, политической и публицистической, — со­бравшей все вообразимые аргументы в пользу прене­брежительного отношения к «массам», большинству, парламентскому правлению и демократическому го­сударству. И хотя предложения по альтернативному устройству институтов практически полностью от­сутствовали, львиная доля подобной литературы явно или неявно предостерегала об ужасных опасностях, угрожающих обществу в результате движения по пути демократизации. Оглядываясь назад, можно сказать, что именно эти сочинения отчасти несут ответствен­ность за разрушение демократии в Италии и Германии

в межвоенный период, а также за тот антидемократиче­ский поворот, который приняла Русская революция, как я покажу в конце пятой главы. Соответственно вторая реакция, если этот термин корректен, ответственна за возникновение самого впечатляющего и разрушитель­ного примера самоисполняющегося пророчества. Любо­пытно, что реакция, которая меньше всего сознательно стремилась повернуть вспять наблюдаемые тенденции и реформы, в результате обрела — и была позднее обвине­на в этом — самое разрушительное влияние.

Теперь мы подходим к третьей реакционной волне: я имею в виду современную критику государства всеоб­щего благосостояния, а также попытки отказаться от некоторых из его столпов или «реформировать» их. Но эти вопросы, возможно, не требуют подробного рас­смотрения здесь. Как непосредственные каждодневные наблюдатели этого движения мы на уровне здравого смысла, конечно, обладаем некоторым пониманием происходящего. В то же самое время, хотя в огромном количестве литературы и с экономической, и с поли­тической точки зрения уже раскритикован буквально каждый аспект государства благосостояния, хотя уже состоялись намеренные покушения на программы и институты социального обеспечения со стороны влия­тельных политических сил, говорить об итогах новой реакционной волны пока еще слишком рано.

Как станет ясно из этого краткого обзора, интере­сующая меня проблема широка; стараясь совладать с темой, мне придется быть в высшей степени избира­тельным. Следовательно, было бы полезно сразу обо­значить, чего я не буду здесь делать. Во-первых, я не собираюсь писать еще одну книгу о природе и исто­рических истоках консервативной мысли⁵. Скорее моя

цель — проследить формальные типы аргументов или риторики; и я буду делать акцент на основных поле­мических позициях и маневрах, которые любят ис­пользовать те, кто стремится развенчать и опровер­гнуть «прогрессивную» политику и прогрессивные идеи. Во-вторых, я не буду пускаться в широкий и неторопливый исторический пересказ тех успешных реформ и контрреформ, тезисов и антитезисов, ко­торые явились на свет после Французской революции. Вместо этого я сосредоточусь на нескольких общих и типичных аргументах, которые непременно приводят­ся представителями каждого из трех упомянутых реак­ционных движений. Эти аргументы станут основным принципом деления моего текста. «Три реакции» будут рассмотрены в привязке к каждому из этих аргументов, что позволит выявить те различные формы, которые они принимали в различных исторических контекстах.

Что это за аргументы и сколько их? Должно быть, у меня есть врожденная склонность к симметрии. Описывая основные ухищрения критики в атаке и осмеянии трех успешных «прогрессивных» рывков, описанных Маршаллом, я пришел к еще одной триаде, т.е. к трем принципиальным реактивно-реакционным тезисам, которые я назвал тезисом об извращении (или тезисом об извращенных последствиях), тезисом о тщетности и тезисом об опасности. Согласно те­зису об извращении любое осмысленное действие по улучшению политического, социального или эконо­мического порядка приведет лишь к усугублению тех остоятельств, которые пытаются исправить. Тезис о тщетности гласит, что попытки общественного ре­формирования окажутся бесплодными, они попросту ни к чему не приведут. Наконец, тезис об опасности

утверждает, что цена за предлагаемые изменения и ре­формы будет слишком высокой, так как она ставит под угрозу некоторые прежние ценные достижения.

Конечно, эти аргументы не являются исключитель­ной собственностью «реакционеров». Они могут быть использованы любой группой, которая противостоит или выступает с критикой какой-либо предложенной или проводимой в жизнь политики. Всякий раз, когда консерваторы или реакционеры оказываются у власти и пытаются проводить свою политику и реализовы- вать свои программы, они могут подвергнуться крити­ке со стороны либералов и прогрессистов, использую­щих в своих речах тезисы об извращении, тщетности и опасности. Но все же данные аргументы, как правило, используются с целью консервативной критики суще­ствующей или предлагаемой политики, а главные про­тагонисты здесь — консервативные мыслители. Это будет показано в главах со второй по шестую. Глава шестая разбирает соответствующие аргументы со сто­роны конкурирующего прогрессивного лагеря; данные аргументы тесно связаны с тезисами реакционеров, но все же они следуют несколько иной логике.

Другие три центральные главы данной книги по очереди разбирают каждый из указанных тезисов. Но прежде чем я перейду к рассмотрению тезиса об из­вращении, хотелось бы дать краткий обзор истории понятий «реакция» и «реакционер».

НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ПОНЯТИИ «РЕАКЦИЯ»

Пара «действие»/«противодействие» («реакция») вошла в употребление благодаря третьему закону Ньютона, который гласит: «за каждым действием сле­дует равное ему противодействие (реакция)»⁶. Рож­денные в рамках крайне престижной тогда науки ме­

ханики эти два понятия распространились и на другие сферы, они стали широко использоваться при анализе общества и истории в XVIII в. Например, Монтескье писал: «В нем [в государстве] дело обстоит так же, как с частями вселенной, вечно связанными друг с другом посредством действия одних частей и противодей­ствия других»⁷. Третий закон Ньютона использовал­ся Джоном Адамсом для обоснования двухпалатного конгресса во время споров о Конституции США⁸.

Поначалу слово «реакция» не имело никакого уни­чижительного оттенка. Стойкое закрепление данного оттенка произошло во время Французской револю­ции, особенно после великого водораздела, каковым стали события Термидора⁹. Все это уже заметно в юно­шеском трактате Бенджамина Констана De reactions politiques («О политических реакциях»), который был написан в 1797 г. с явной целью раскритиковать то, что автор считал новым этапом революции, на котором реакция против эксцессов якобинцев могла породить еще более ужасные эксцессы. Эта самая мысль вполне могла внести свой вклад в возникновение уничижи­тельного оттенка, но текст Констана содержит и еще один поворот. Удивительно, но предпоследнее пред­ложение его памфлета оказывается хвалой прогрессу: «С тех пор как дух человека вступил на путь непре­рывного движения вперед... никакое вторжение вар­варства, никакая коалиция душителей и никакое обра­щение к предрассудкам уже не заставят его повернуть вспять»¹⁰.