Материал: Альберт О. Хиршман - Риторика реакции. Извращение, тщетность, опасность 21(Политическая теория) - 2010

Дух Просвещения с его верой в триумфальное дви­жение вперед явно пережил Революцию даже в среде ее критиков, несмотря на террор и прочие несчастья. Можно было сетовать на «эксцессы» Революции, что Констан и делал, но при этом продолжать верить как в прогрессивное шествие истории, так и в то, что Ре­волюция есть его часть. Таковым должно было быть доминирующее настроение того времени. Иначе очень трудно объяснить, почему те, кто «реагировал» на Ре­волюцию преимущественно в негативном ключе, ста­ли восприниматься и осуждаться как «реакционеры», желающие «повернуть время вспять». В этом выраже­нии проглядывает еще одно представление, показы­вающее, насколько наш язык зависит от веры в про­гресс: подразумевается, что простое течение времени приносит человечеству улучшения, и поэтому любое возвращение назад оказывается гибельным.

С точки зрения темы моего исследования негатив­ные импликации понятий «реакция» и «реакционер» есть неудачное стечение обстоятельств, и я буду ста­раться использовать данные понятия без постоянных отсылок к ценностным суждениям. Именно по этой причине я иногда прибегаю к альтернативным и более нейтральным понятиям, таким как «контрудар», «ре­активный» и т.д. Однако в большинстве случаев я все же буду придерживаться более устоявшегося исполь­зования, прибегая иногда к кавычкам с целью обозна­чить отсутствие у меня умысла употреблять эти слова в уничижительном значении.

И. Тезис об извращении

или «благонамеренной» политической стратегии¹. По­пытки достичь свободы утопят общество в рабстве, поиск демократии приведет к олигархии и тирании, программы социального обеспечения приведут лишь к еще большей, а не меньшей бедности. Все приводит к обратным результатам.

ФРАНЦУЗСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ И ПРОВОЗГЛАШЕНИЕ ЭФФЕКТА ИЗВРАЩЕНИЯ

Подобно многим другим элементам реакционной риторики, данный аргумент был провозглашен в каче­стве основополагающего принципа сразу после Фран­цузской революции. Его можно найти уже в работе Эдмунда Берка «Размышления о революции во Фран­ции». По сути, тут и не требовалась особая изобрета­тельность: после того как свобода, равенство, братство превратились в диктатуру Комитета общественного спасения (а затем и в режим Бонапарта), мысль о том, что некоторые попытки достижения свободы просто обязаны привести к тирании, так и просилась на ум. Более того, наблюдение о том, что демократия с лег­костью деградирует в тиранию, — это очень давнее наблюдение. В сочинениях Берка примечательно то, что он, во-первых, предсказал подобный исход еще в 1790 г., а во-вторых, его разрозненные замечания по данному вопросу вскоре были распознаны как фун­даментальное прозрение относительно социальной динамики. Берк пророчил установление «бесчестной олигархии, основанной на разрушении монархии, церкви, дворянства и народа. Так кончаются все грезы о равенстве и правах человека». Также он предвидел вакханалию военных вмешательств во время различ­ного рода гражданских беспорядков, он пророчество­

вал: «Массовые убийства, пытки, повешенные. Таковы ваши права человека!»²

Английский историк Альфред Коббан заметил, что «точные предсказания Берка, касающиеся хода рево­люции, .. .служат свидетельством добротной теории»³. Но сколь «справедливой» и корректной ни была бы теория, лежащая в основе анализа Берка, многие его современники были потрясены не просто силой его красноречия, но твердостью его убеждений. Аргу­мент укоренился, его повторяли и придали ему еще более общую трактовку, особенно в этом усердство­вали иностранные наблюдатели, которые пытались извлечь из случившегося во Франции практические «уроки» для своих собственных стран. Так, Шиллер писал в 1793 г.:

Попытка французского народа ввести святые права че­ловека и завоевать политическую свободу лишь выявили его немощность и никчемность в этом отношении; в ре­зультате не только эти несчастные люди, но и значитель­ная часть Европы, а также все столетие было отброшено назад к варварству и рабству⁴.

Особенно резкую, хотя и несколько тяжеловес­ную формулировку предложил немецкий романтик- политэконом Адам Мюллер, близкий друг и протеже Фридриха фон Гентца, помощника Меттерниха, который, будучи еще молодым человеком, перевел «Размышле­ния» Берка на немецкий язык. Когда Революция в итоге привела к Наполеону, Мюллер провозгласил:

История Французской революции представляет собой до­казательство, постоянно подтверждаемое событиями по­следних тридцати лет, что человек, действующий по своей

воле и не принимающий религию в расчет, не способен разорвать те цепи, которые сковывают его, без того чтобы не погрузиться в результате в еще большее рабство⁵.

Здесь гипотезы Берка превращаются в жесткий исто­рический закон, способный служить идеологической подпоркой для Европы времен Священного союза.

Удивительная способность Берка предвидеть ход Французской революции была приписана силе его страстной вовлеченности в происходящие события⁶. Однако вполне можно предположить и то, что его формулировка эффекта извращения имеет также и интеллектуальные истоки: он был знаком с традици­ей шотландского Просвещения, которая делала упор на значимости непреднамеренных следствий челове­ческого действия. Наиболее известным применением данного понятия было учение о «невидимой руке» Адама Смита, с экономическими взглядами которого Берк был полностью солидарен.

Смит, как и Мандевиль, и прочие (например, Па­скаль и Вико) до него, показал, как индивидуальные поступки, движимые жадностью и жаждой роскоши («частные пороки» Мандевиля) — или, несколько смягчая, движимые эгоизмом — могут оказывать по­зитивное влияние на общество и способствовать воз­никновению процветающего содружества. Придавая этой идее более поэтическое звучание, Гете в конце столетия определил своего Мефистофеля как «часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо».

Таким образом, была прекрасно подготовлена ин­теллектуальная почва для того, чтобы утверждать, что в некоторых случаях может произойти прямо проти­воположное. Именно это и сделал Берк, столкнувшись с беспрецедентной попыткой Французской револю­ции перестроить общество: он заставил благо и зло из утверждения Мефистофеля поменяться местами, он утверждал, что итогом устремлений революционеров к общественному благу станут зло и бедствия, что бу­дет полной противоположностью провозглашаемым целям и чаяниям.

С одной стороны, тезис Берка представляется (и мог представляться таковым ему самому) лишь вариацией на хорошо известную в XVIII столетии тему. С дру­гой же стороны, то был радикальный идеологический поворот от Просвещения к романтизму, от оптимиз­ма по поводу прогресса к пессимизму. Масштабные и якобы внезапные идеологические повороты могли происходить именно таким образом. Формально тут требуется лишь незначительная модификация знако­мых паттернов мысли, но новый вариант сочетается с совсем другими верованиями и предпосылками, он внедряется в них и формирует совершенно новый об­раз, так что тесные связи между старым и новым ока­зываются почти полностью неузнаваемыми.

В данном случае начало такой трансформации было положено медленным зарождением новый надежды на мировой порядок. Начиная с XVI в. было признано, что религиозная экзальтация и моральные увещевания не способны обуздать и изменить человеческую природу, чтобы обеспечить общественный порядок и экономи­ческое благосостояние. С ростом промышленности и коммерции в XVII и XVIII вв. многие влиятельные мыс­лители стали утверждать, что некоторые неискорени­мые людские «грехи», такие как постоянная корысть, могут, если направить их в нужное русло, способство­вать возникновению минимально работающего, и воз­можно, даже прогрессивного общества. Для Паскаля, Вико и Гете этот парадоксальный процесс предпола­

гал вмешательство Провидения, и это 6лаготворное_у всепрощающее и предупредительное Провидение превращало зло в благо. Оптимистический посыл дан­ной конструкции был еще больше усилен, когда пре­следование собственных интересов посредством тор­говли и промышленности перестало считаться чем-то предосудительным и стало, наоборот, набирать пре­стиж в обществе. Возможно, данное развитие явилось результатом некоторого неизбежного влияния цели на средства. Если исход некоего процесса негативен, то в долгосрочной перспективе сложно обосновать, что те мотивы и действия, которые приводят к нему, вполне достойны похвалы. Верно и обратное: когда исход благотворен, то это просто не может не сказы­ваться и на сопутствующих действиях. Но раз больше нет никакого особого контраста между средствами и целью, между процессом и результатом, то тогда нуж­да в магическом вмешательстве божественного Про­видения становится все менее необходимой — Адам Смит просто позволил этому Провидению сохранить­ся в виде секуляризованной и несколько анемичной «невидимой руки»⁷*. Другими словами, хотя идея бо­жественного вмешательства и сходила постепенно на нет, в видении людей XVIII в. общество крепко стояло на собственных ногах и прекрасно функционировало. Заметим, что образ социальной вселенной без Бога является куда менее трагическим, чем образ, который столетие спустя всплывет в сочинениях Достоевского и Ницше.

Размышления о непреднамеренных следствиях че­ловеческих действий интенсифицировались в связи с событиями Французской революции. По мере того как стремление к свободе обернулось террором и ти­ранией, критики Революции узрели явное несоответ­ствие между индивидуальными намерениями и соци­альными последствиями. Божественное Провидение вновь вошло в активное употребление, но на этот раз в далеко не благотворной форме: его задачей отныне становится разрушение замыслов людей, чаяния ко­торых построить идеальное общество должны быть разоблачены как наивные и абсурдные, если уж не как преступные и богохульные. Der Mensch in seiner Wahn (человек в плену своих иллюзий) — этот «самый кош­марный из кошмаров», как написал Шиллер в одной из своих наиболее известных и на удивление консер­вативных поэм (Das Lied von der Glocke), должен полу­чить спасительный, хотя и суровый урок.

Жозеф де Местр наделяет божественное Провиде­ние, которое он видит в действии во время Француз­ской революции, особой жестокостью. В «Рассуждени­ях о Франции» (1797) он считает делом Провидения тот факт, что Революция породила свои собственные дли­тельные внутренние конфликты; на его взгляд, если бы контрреволюция оказалась успешной, то революцио­неров судили бы в обычных судах, и тогда произошли бы две вещи: либо вердикты были бы сочтены обще­ственным мнением чрезмерными, либо, что более ве­роятно, полная справедливость не восторжествовала бы, так как суд ограничился лишь несколькими наи­более отличившимися преступниками (quelques grands coupables). Де Местр провозглашает: «но именно этого Провидение не желало бы», поэтому оно сделало все так, чтобы гораздо большее число виновных «могли пасть ...под ударами своих сообщников»⁸*.

Наконец, почти в самом конце своей книги де Местр предлагает экстравагантную формулировку тезиса об извращении как самой сути божественного Провиде­ния. Размышляя о том, как именно произойдет ожи­даемая контрреволюция и восстановление монархии, он сначала утверждает, что «массы ...никогда не по­лучают то, что они желают», а затем доводит эту свою мысль до крайности:

Можно даже указать на уловку Провидения (пусть мне позволят так выразиться), состоящую в том, что если на­род употребляет усилия ради достижения какой-то цели, то используемые им средства отдаляют его от этой цели. ...Если кто-то захочет узнать вероятный итог Француз­ской революции, то довольно будет посмотреть, на чем все эти фракции сошлись: все они жаждали унижения, даже разрушения Всемирного Христианства и Монархии; отсюда следует, что все их усилия завершатся лишь воз­величиванием Христианства и Монархии. Все люди, описывающие или обдумывающие историю, восхищались этой тайной силой, которая играет челове­ческими советами⁹*.

Едва ли можно представить более радикальное вы­сказывание. Уверенность де Местра в том, что Про­видение следит, чтобы результатом действий челове­ка стала прямая противоположность того, к чему он стремится, напоминает о некоторых родителях, кото­рые, видя, что их дети ведут себя наперекор тому, чему

их учат, ухватываются за идею говорить детям прямо противоположное тому, чего они от них хотят. И ко­нечно, большинство родителей вскоре обнаруживают, что эта идея далеко не так блестяща, как казалась на первый взгляд.

Модель божественного Провидения де Местра вне всякого сомнения является исключительной в смыс­ле ее мстительности и недвусмысленной апелляции к эффекту извращения. Однако основная черта тезиса об извращении остается неизменной: человек смешон (его высмеивают как Провидение, так и те привилеги­рованные социальные теоретики, которые постигают его замысел), так как стремясь радикально улучшить мир, он почти полностью сбивается с пути. Можно ли найти лучший способ представить его наполовину глупцом, наполовину — преступником, чем доказать, что он достигает результата, прямо противополож­ного тому, который он объявляет своей целью? Более того, можно ли найти лучший довод против политики, которую ненавидят, но заявленную цель которой на­прямую атаковать не желают?

ВСЕОБЩЕЕ ИЗБИРАТЕЛЬНОЕ ПРАВО И ПРИПИСЫВАЕМЫЙ ЕМУ ЭФФЕКТ ИЗВРАЩЕНИЯ

Та же самая логика рассуждения всплывает и во время нашего следующего эпизода — расширения из­бирательных прав в XIX в. Новые основания, для того чтобы говорить о неизбежном извращении результата действия, отныне предоставлялись зарождающейся социальной наукой. Для того чтобы оценить тот идей­ный климат, в котором появились интересующие нас аргументы, очень важно быть в курсе отношения к массам и массовому участию в политике, распростра­ненному в то время.

Из-за частых вспышек гражданской вражды в не­давней истории принято считать, что существует тес­

ная связь между подобными выспышками и силой, с которой противостоящие друг другу группы граждан придерживаются конфликтующих убеждений. Со вре­мен кровавой Гражданской войны, развернувшейся в США вокруг вопроса о рабстве, все убеждены, что расхождение мнений по данному вопросу было очень острым и глубоким. Но поскольку расширение из­бирательных прав в Западной Европе в XIX в. про­исходило относительно мирно и постепенно, может сложиться обманчивое представление, будто проти­востояние этому процессу не было особенно рьяным. Трудно представить что-то более далекое от истины. В конце концов, Европа долгое время была крайне стратифицированным обществом, в котором низший класс презирался как высшими, так и средними клас­сами. Стоит, например, вспомнить, что писал такой образованный и аристократичный человек, как Берк в своих «Размышлениях»: «Профессии парикмахера или фонарщика, как и многие другие, не могут ни для кого быть предметом почета. [И] если такие, как они, индивидуально или коллективно, начнут управлять государством, оно будет испытывать серьезные труд­ности». Далее он походя пишет о «деградирующей, не­подобающей и зачастую вредной работе, на которую благодаря социальной экономии обречено столь мно­го негодяев»¹⁰.

Подобные замечания, сделанные походя, заставля­ют предположить, что основополагающими эмоциями Берка в отношении «низших слоев» были не столько классовый антагонизм и страх революции, сколько крайнее презрение и чувство полной обособленности, если не явного физического отвращения. Все это на­поминает структуру отношений в кастовом обществе. Данное настроение сохраняется и в XIX в., и оно могло лишь усилиться за счет массовой городской миграции обнищавших сельских жителей, появившихся вместе с

индустриализацией. Вскоре это настроение дополня­ется страхом — по мере того как «людишки» Берка на­чинают насильственные политические восстания, осо­бенно в 1840-х годах. После одного из таких эпизодов в 1845 г. близ Люцерна молодой Якоб Буркхардт писал из Базеля:

Условия в Швейцарии — столь отвратительные и варвар­ские — испортили для меня все, и я постараюсь как мож­но скорее выбраться отсюда... Слово «свобода» звучит красиво и насыщенно, но о ней не должен говорить тот, кто не видел и не чувствовал своего бессилия перед гро­могласной толпой, называемой «народом», кто не видел ее своими глазами, кто не наблюдал гражданских волне­ний... Я слишком хорошо знаю историю, чтобы не ожи­дать от деспотизма толпы ничего, кроме тирании, приход которой будет означать конец истории¹¹.

Можно с легкостью собрать дополнительные свиде­тельства того, в какой степени идея массового участия в политике, пусть и в смягченной форме всеобщего избирательного права, казалась девиантной и потен­циально опасной для значительной части европейской элиты. Всеобщее избирательное право было одним из излюбленных кошмаров Флобера, регулярной ми­шенью в его страстной неприязни людской тупости. Всеобщее избирательное право фигурирует и в его Dictionnaire des idees recues (Словарь заимствованных идей), где с мрачной иронией оно обозначается как «последнее слово политической науки». В своих пись­мах он характеризовал его как «позор человеческого духа» и подобие (или даже хуже) иных абсурдных по­нятий, таких как «божественное право короля» или же «непогрешимость папы». Основной для его суждений была уверенность в том, что «народ», «массы» всегда тупы (idiot), непригодны и «недозрелы»¹². В целом свое

самое сильное презрение Флобер приберег для betise¹³* буржуазии, однако, будучи щедрым на презрение, он не испытывал никаких проблем в выражении столь же негативных чувств и по отношению к массам; однаж­ды он даже достиг созвучия между этими отношения­ми, написав о «мечте возвысить пролетариат до уров­ня глупости буржуазии»¹⁴.

Подобные чувства превалировали по всей Евро­пе. Чем более общераспространенной становилась практика всеобщего избирательного права, тем более резкими становились голоса элит, находившихся в состоянии непримиримой оппозиции к таким мерам. Ницше считал народное волеизъявление высшим вы­ражением «стадного инстинкта» (термин, которым он обозначал все подвижки в сторону демократии). Даже Ибсен, который по меркам своего времени считался прогрессивным критиком общества, яростно нападал на идею большинства и его правления. В пьесе «Враг народа» (1882) герой (д-р Стокман) восклицает:

Из каких людей составляется большинство в стране? Из умных или глупых? Я думаю, все согласятся, что глупые люди составляют страшное, подавляющее большин­ство на всем земном шаре. Но разве это правильно, черт возьми,чтобы глупые управляли умными? ...На стороне большинства сила_у к сожалению, но не право. Правы я и немногие другие единицы. Меньшинство всегда право¹⁵.

Тут мы видим интересное пересечение-столкнове­ние двух направлений мысли, каждое из которых вы­растает из XVIII в.: требование политической демо­кратии, с одной стороны, с равными правами для всех граждан, а с другой — с существованием «немногих единиц», обладающих особым привилегированным статусом. Ибсен тут явно намекает на концепцию ге­