Материал: Альберт О. Хиршман - Риторика реакции. Извращение, тщетность, опасность 21(Политическая теория) - 2010

ния, которая также была разработана в эпоху Просве­щения такими мыслителями, как Дидро, Гельвеций и многие другие¹⁶.

Итак, довольно о мнениях вокруг политического ра­венства, наступившего благодаря расширению избира­тельных прав, этой второй прогрессивной волны из вы­деленных Т.Х. Маршаллом. В отличие от идеи свободной торговли, данное конкретное воплощение «прогресса» так никогда и не достигло идеологической гармонии, даже хотя бы на пару десятилетий — по крайней мере в XIX в. Наоборот, бесспорное продвижение демократи­ческих политических форм во второй половине столе­тия происходило в условиях настроений враждебности и скептицизма. В конце столетия этот скептицизм полу­чил более изощренное выражение в социально-научных теориях, когда медицинские и психологические откры­тия показали, что поведение человека мотивируется ир­рациональными факторами в гораздо большей степени, нежели считалось ранее. Идею опоры политического правления на всеобщее избирательное право теперь можно было разоблачать как побочный продукт или же как устаревший реликт Просвещения с его прочной ве­рой в рациональность. Отныне это представление будет разоблачаться не просто как «тщетное» — стандартная романтическая критика, — но именно как ложное.

Среди тех политических идей, которые можно считать реакцией на расширение избирательных прав и демокра­тию как таковую, одна из наиболее влиятельных и зна­чимых была выдвинута Густавом Лебоном в его работе «Психология толпы», впервые опубликованной в 1895 г. Тем самым вновь доказывается притягательность тезиса об извращении для реакционных мыслителей.

Основной аргумент Лебона бросает вызов обще­принятому пониманию в соответствии с принципом, известным экономистам как ошибка перенесения

свойств частного на общее: суждение, которое верно для индивида, не обязательно верно для группы, не го­воря уже о толпе. Под впечатлением от недавних ме­дицинских исследований относительно инфекции, за­ражения и гипноза, не зная при этом ничего о Фрейде, который через некоторое время докажет, что индиви­ды сами подвластны всевозможным бессознательным влечениям, Лебон основывал свою теорию на строгой дихотомии между индивидом и толпой: индивид ра­ционален, иногда изощрен и расчетлив, толпа — ир­рациональна, ее легко поколебать, она неспособна взвесить все «за» и «против», легко поддается на ни­чем необоснованный энтузиазм и т.д.¹⁷* Хотя иногда за толпой и не отрицается наличие некоторых положи­тельных моментов, например, способность на самозаб­венное самоотречение (солдаты во время сражения), нет никакого сомнения в том, что Лебон рассматрива­ет толпу как низшую — и опасно мощную — форму жизни: «Мало склонные к теоретическим рассужде­ниям, массы зато очень склонны к действию»¹⁸. Это действие обычно принимает форму или аномичных вспышек «преступных толп», или полных энтузиазма гипнотических массовых движений, организованных лидерами-демагогами (meneurs¹⁹*_y не chefs²⁰*), которые знают, как поработить толпу, следуя некоторым про­стым правилам, любезно описанным Лебоном.

В Европе конца столетия теория Лебона имела яв­ные политические импликации. Она рассматривала перспективы национального и международного по­рядка как достаточно мрачные: вместе с распростра­нением избирательного права во все большем числе стран толпы превращались в значимых акторов. Более того, две последние главы книги — «Избирательная толпа» и «Парламентские собрания» — демонстриру­ют особые аргументы против современной демокра­тии массового участия. Лебон не выступает здесь про­тив всеобщего избирательного права; скорее, подобно Флоберу, он говорит о нем как об абсурдной догме, ко­торая просто обязана принести огромное количество вреда подобно тому, как ранее это делали суеверия. «Время рассудит», — пишет он, вставая на позиции отстраненного хроникера человеческого безумия. Не предлагает Лебон и улучшить систему за счет воз­вращения к ограничениям на право голосовать. Его основной посыл заключается в том, что толпа всегда погружена во тьму, несмотря даже на членов толпы и их качеств как индивидов, данный тезис он повторяет с примечательным постоянством: «подача голосов со­рока академиков окажется нисколько не лучше пода­чи голосов сорока водоносов» — пишет он, умудряясь тем самым оскорбить Французскую академию с ее со­рока членами, это элитное учреждение, из которого он с негодованием ощущал себя исключенным²¹.

Подобная отвергающая реформы позиция позво­ляет Лебону спокойно обозначить последствия введе­ния всеобщего избирательного права: предвосхищая наших современных теоретиков «общественного вы­бора», он показывает, как парламентская демократия способствует увеличению общественных трат в ответ на давление со стороны групповых интересов. Эффект извращения используется в заключительном вен­чающем тезисе книги: хваленая демократия будет все больше превращаться в правление бюрократов, кото­

рые являются «жертвами иллюзии, заставляющей их думать, что умножая законы, они лучше обеспечат ра­венство и свободу»²². В поддержку данных взглядов он цитирует работу «Человек против государства» (1884), сборник статей позднего Герберта Спенсера. В данной работе мы имеем дело с современным научным авто­ритетом, который занял консервативную позицию. Спенсер также выбрал эффект извращения как свой главный лейтмотив, особенно это очевидно по его эссе «Грехи законодателей», в котором он выдвигает экс­травагантно общую формулировку: «неподготовлен­ные законодатели в прошлом неоднократно увеличи­вали страдания людей, пытаясь свести их на нет»²³.

Таким образом, снова группа исследователей обще­ства оказалась вовлечена в деятельность по высмеива­нию тех, кто все же надеялся на изменение мира к луч­шему. И недостаточно просто показать, что эти наивные Weltverbesserer²⁴* терпят крах, необходимо еще и пока­зать, что они на самом деле являются Weltverschlechterer (ухудшатели мира, если мне позволят ввести соответ­ствующее немецкое слово), т.е. что они делают мир еще хуже, чем он был до того, как была предпринята хоть какая-то «реформа»²⁵*. Более того, ухудшение случается именно там, где должно было быть улучшение.

ЗАКОНЫ О БЕДНЫХ И ГОСУДАРСТВО ВСЕОБЩЕГО БЛАГОСОСТОЯНИЯ

Подобная аргументация получила особое распро­странение во время третьей реакционной стадии, к

рассмотрению которой я и перехожу. Я имею в виду современные покушения на ту экономическую и соци­альную политику, которая составляет сущность сего­дняшнего государства всобщего благосостояния.

В экономике гораздо больше, чем в любой другой социальной или политической науке, эффект извра­щения увязан с основной догмой дисциплины: идеей саморегулирующегося рынка. В той степени, в какой данная идея является доминирующей, любая полити­ка, призванная подкорректировать результаты дей­ствия рынка, например, зарплаты или цены, автома­тически превращается в зловредное вмешательство в благотворные уравновешивающие процессы. Даже те экономисты, кто до определенной степени благово­лит мерам по перераспределению доходов и богатства, склонны считать наиболее очевидные «популистские» меры такого рода контрпродуктивными.

Эффект извращения, приводящийся в действие осо­быми вмешательствами, доказывался путем просле­живания того, как реагируют спрос и предложение на подобные меры. Показывается, как в результате, напри­мер, замораживания цен на хлеб мука начинает исполь­зоваться в иных целях, а хлеб оказывается на черном рынке. В результате средняя цена на хлеб может даже подняться вместо того, чтобы опуститься в соответ­ствии с планами политиков. Точно так же, когда уста­навливаются показатели минимальной зарплаты, легко показать, как тут же падает занятость, и тем самым со­вокупный доход рабочих скорее снижается, чем растет. Как утверждает с присущей ему уверенностью Милтон Фридман: «Законы о минимальном размере оплаты тру­да представляют собой самый наглядный пример того, как благие намерения сторонников определенной меры привели к прямо противоположным результатам»²⁶.

Относительно такого основополагающего эконо­мического параметра, как зарплата, просто не может

быть никакой уверенности в эффекте извращения. Как только вводятся показатели минимального разме­ра оплаты труда, кривые спроса и предложения могут измениться; более того, вызванный действиями госу­дарства рост оплаты труда может оказать позитивное влияние на производительность труда и, следователь­но, на занятость. Ожидание подобных результатов есть основная причина для установления реалистиче­ского минимального уровня зарплаты. Скорее через имплицитное нравственное убеждение и установле­ние публичных стандартов честности, чем через угро­зу наказаний, введение минимального уровня оплаты труда может оказать реальное влияние на условия, на которых рабочие предлагают свой труд, а работодате­ли за него платят. Однако несомненная возможность не совсем ожидаемого результата становится велико­лепным аргументом, который просто обязан всплыть в любом споре.

Долгая дискуссия о проблемах социальной под­держки неимущих представляет собой яркий пример всех этих аргументов в действии. Подобная поддержка явно и зачастую осознанно сопоставляется с вмеша­тельством в «рыночные законы», которые обрекают некоторых членов общества на нахождение в низшей части шкалы доходов. Экономический аргумент, ка­сающийся эффекта извращения, был впервые выдви­нут в Англии во время споров вокруг законов о бедных. Критики этих законов от Дефо до Берка и от Мальтуса до Токвиля высмеивали идею того, что законы о бед­ных — это просто «страховка», если воспользоваться современным понятием, для тех, кто отстал — но не по своей вине — в гонке за выживание. Учитывая челове­ческую «склонность к безделью» (пользуясь выражени­ем Мандевиля), это «наивное» воззрение пренебрега­ло реакциями предложения, стимулами, встроенными в механизмы регулирования: доступность поддержки способствует «бездельничанью» и «развращенности», тем самым распространяя нищету, а не искореняя ее.

Вот типичная формулировка данной мысли, представ­ленная эссеистом начала XIX в.:

Законы о бедных должны были покончить с попрошайка­ми; они сделали попрошайничество легальным занятием; они были установлены духом благородства и возвышен­ной заботы, они содержали всю теорию Добродетели; они привели ко всем следствиям Порока... Законы о бедных, призванные облегчить участь несчастных, сами стали главной причиной этих несчастий²⁷.

Полтора столетия спустя у Чарльза Мюррея, автора одной из самых известных атак на государство всеоб­щего благосостояния в США — «Земля уходит из-под ног» (1984), мы находим следующую фразу:

Мы пытались дать нищим как можно больше, а в резуль­тате нищих стало лишь еще больше. Мы пытались устра­нить барьеры, препятствующие выходу из нищеты, а в результате случайно создали ловушку бедности²⁸.

Если не брать во внимание несколько более уме­ренный по сравнению с XIX в. тон, мелодия остается прежней. Эффект извращения работает беспрестанно, как в эпоху раннего капитализма, так и в эпоху капи­тализма позднего.

Не то чтобы идеологический климат совсем уж не изменился за все эти сто пятьдесят лет. Успех книги Мюррея обязан некоторой свежести своей основной идеи, резюмированной в заголовке — практически любая идея, некоторое время бывшая в тени, имеет хо­рошие шансы однажды быть принятой за оригиналь­ное откровение. Что на самом деле случилось, так это то, что данная идея на некоторое время отошла на вто­рой план, и причины этого достаточно интересны для нашего повествования.

Как показал Карл Поланьи в своей работе «Великая трансформация» (1944), английские законы о бедных, особенно в том виде, как они были дополнены и укреп­лены Спинхемлендским законом 1795 г., представляли собой безнадежную попытку удержать путем государ­ственной поддержки свободный рынок от того влия­ния, которое он оказывал на труд и беднейшие слои населения. Дополняя низкие зарплаты, особенно в сельском хозяйстве, новая схема оказалась незамени­мой в обеспечении социального мира и поддержании внутреннего продуктового рынка в эпоху наполеонов­ских войн.

Но как только чрезвычайное положение закончи­лось, накопившиеся недостатки системы, сочетавшей пособия и зарплаты, оказались под огнем острой кри­тики. Реакция на Спинхемлендский акт, подкреплен­ная верой в новые «законы» политэкономии, открытые Бентамом, Мальтусом и Рикардо, была столь сильной, что в 1834 г. была принята поправка к законам (или «Новый закон о бедных»), которая преобразовала ра­ботный дом в инструмент исключительно социальной поддержки. В ответ на критику более щедрой прежней системы работный дом отныне функционировал так, чтобы раз и навсегда нивелировать все возможные извращенные следствия. Для этой цели новые прави­ла должны были отвратить бедных от желания обра­щаться за общественной поддержкой, а те, кто все же сделал это, должны были быть заклеймены позором: их «помещали в работные дома, заставляли носить особый наряд, отделяли от своих семей, от общения с нищими вовне; когда же они умирали, их тела пере­давались в анатомический театр»²⁹.

Это было сказано незадолго до того, как на данную практику обрушилась жестокая критика. Уже в 1837 г.

Дизраэли поносил ее в своей предвыборной кампа­нии: «Я полагаю, что этот акт принес неприятностей стране больше, чем любой другой из известных. Это и нравственное преступление, и политическая ошибка; он как бы сообщает всему миру, что в Англии нище­та — преступление»³⁰.

Критики закона были выходцами из самого широко­го круга социальных групп и идейных течений. Особо влиятельным и мощным обвинением стал роман Дик­кенса «Оливер Твист», опубликованный в 1837-1838 гг. Возникло мощное движение, выступавшее против за­кона о бедных. Противостояние включало выступле­ния и мятежи, длившиеся целое десятилетие после его принятия; в результате положения закона вступили в действие не полностью, особенно на севере, где рас­полагался центр как оппозиционного движения, так и текстильной промышленности³¹. Стало совершенно ясно, что было немало серьезных проблем — утрата чувства общности, забвение благопристойности, вну­тренний разлад, — которые имели гораздо большее значение, чем мнимое «способствование праздности», на искоренение которой и был направлен закон 1834 г. Согласно ретроспективному суждению Э.П. Томпсо­на, «закон 1834 г. ...стал наиболее упрямой попыткой навязывания идеологической догмы, пренебрегающей человеческими потребностями, во всей английской истории»³².

Опыт Нового закона о бедных был настолько ужас­ным, что аргументация, которая и привела к его при­нятию — т.е. извращенное следствие социальной поддержки, — оказалась на долгое время дискреди­тирована. Этот факт может быть одной из причин постепенного, даже медленного упрочения в Англии

XIX — начала XX в. законодательства, ассоциируемого с государством всеобщего благосостояния.

В конце концов данный тезис появился снова, осо­бенно в США. Но даже в этой стране первоначально он не использовался в своей грубой форме, подобной той, что мы можем найти в процитированном отрыв­ке Мюррея из работы «Земля уходит из-под ног». Для возвращения в публичное пространство старое доброе извращенное следствие нуждалось в особом утончен­ном облачении. Так, одна из ранних атак на политику всеобщего благосостояния в США была осуществле­на под интригующим названием «Контринтуитивное поведение социальных систем»³³. Данная работа была написана Джеем В. Форрестером, пионером в разра­ботках компьютерного моделирования общественных процессов и советником весьма влиятельного в те времена Римского клуба. Статья представляет собой прекрасный пример того, что французы называют ин­теллектуальным терроризмом. В начале читателям со­общается, что у них мало шансов понять, как работает общество, так как мы имеем дело со «сложными и в высшей степени интерактивными системами», в ко­торых общественные параметры относятся к «классу так называемых многоуровневых нелинейных систем с обратной связью», а «человеческий разум не слиш­ком приспособлен для понимания» их «системной динамики». Лишь в высшей степени подготовленный компьютерный специалист может разрешить все эти тайны. И какие же откровения нам сообщает Форе- стер? «Временами программы приводят к результатам, обратным желаемым»! Например, львиная доля го­родской политики, начиная с создания рабочих мест и заканчивая строительством домов с низкой себестои­мостью, приводит к результатам, «варьирующимся от неэффективных до вредных в зависимости от их влия­ния на экономическое здоровье города или их долго­

срочного влияния на население с низкими доходами». Другими словами, мстительное Провидение Жозефа де Местра вернулось в виде «систем с многоуровневой обратной динамикой», а результат политики все тот же: любая попытка улучшить общество лишь делает ситуацию еще хуже.

Если вынести за скобки весь высокотехнологиче­ский язык, то статья попросту отражает общераспро­страненное разочарование, которое наступило после Великого общества Линдона Джонсона. Как часто бы­вает, преувеличенные обещания программы привели к преувеличенным разглагольствованиям о полном провале. Это интеллектуальное явление было впервые подробно описано мной в книге, посвященной поли­тике в Латинской Америке³⁴*.

Во влиятельной статье, также появившейся в 1971 г., под названием «Пределы общественной политики», Натан Глейзер солидаризировался с Форестером в его описании эффекта извращения. Статья начинается со зловещей фразы: «общепризнанно — мы столкнулись с кризисом общественной политики», далее почти сра­зу же следует — «наши попытки справиться с бедстви­ем лишь увеличили его»³⁵.

Вынося подобное разочаровывающее суждение, Глейзер не апеллирует ни к какой компьютерной моде­ли, а высказывает некоторые ясные социологические обоснования. Политика, направленная на обеспечение благосостояния, берется решать проблемы, которыми ранее занимались такие традиционные структуры, как семья, церковь или же местная община. Как только эти структуры сходят на нет, государство перенимает их функции. В процессе этой деятельности государство все сильнее ослабляет то, что еще остается от тради­ционных структур. Таким образом, возникает потреб­ность в еще большей социальной поддержке, а ситуа­ция в целом не улучшается, а именно ухудшается.

Тот урон, который может быть нанесен эффектом извращения, согласно Глейзеру, довольно ограничен. Все зависит от того, что остается от традиционных структур тогда, когда на арену выходит государство всеобщего благосостояния, а также от точности те­зиса о том, что эти остатки прошлой эпохи быстро распадутся, взвалив неподъемную ношу на плечи го­сударства. Можно спросить, неужели нет никакого ре­ального способа сделать так, чтобы эти два источника

поддержки смогли сосуществовать и даже дополнять друг друга?³⁶

В любом случае размышления Глейзера были из­лишне «социологическими» для того консервативно­го настроения, которое обрело популярность в 1980-х годах. Формулировка Чарльза Мюррея, касающаяся извращенных следствий социальной политики, вновь всплыла в общественных дискуссиях, как это уже было в Англии в начале XIX в. во время споров вокруг за­кона о бедных. Вдохновленный, подобно своим пред­шественникам, самыми простыми экономическими истинами, Глейзер утверждал, что социальная помощь бедным (в частности, существующая в США) действу­ет как необоримый стимул для тех, кто работает или будет работать на низкооплачиваемых работах (его знаменитые «Гарольд» и «Филлис»), «подсесть» на по­собия и не слезать с них — т.е. оказаться навеки «пой­манными» в ловушку бездельничанья и нищеты. Если бы это было так, то извращенные следствия политики помощи неимущим, «плодящей нищету», приняли бы огромные и разрушительные масштабы.

РАЗМЫШЛЕНИЯ О ТЕЗИСЕ ОБ ИЗВРАЩЕНИИ

Как ранее я не пытался оспорить тезисы Берка и Ле- бона, так не хотел бы я и сейчас рассматривать суть различных аргументов против социальной политики в США и иных странах. Что я пытался показать, так это то, как герои данного «реакционного» эпизода, подоб­но своим предшественникам, были привлечены одной и той же формой аргументации, т.е. тезисом об извра- щеных следствиях. Я должен извиниться за монотон­ность моего повествования, но она была намеренной, так как благодаря ей я стараюсь доказать следующее: использование тезиса об извращении есть одна из ба­

зовых черт реакционной риторики. Столь частое по­вторение данного аргумента может иметь неприятное следствие, так как может возникнуть впечатление, что ситуации, завершающиеся извращением, есть нечто повсеместное. На самом деле я хотел бы выдвинуть два одинаково важных положения: 1) реакционная мысль часто говорит об извращенных следствиях; 2) едва ли эти извращенные следствия действительно имеют ме­сто в масштабах, которые им пытаются придать. Сей­час мне бы хотелось вкратце рассмотреть второе по­ложение.

Одно из самых больших прозрений науки об обще­стве, встречающееся уже у Вико и Мандевиля, а за­тем развитое в шотландском Просвещении, — это наблюдение о том, что в силу изъянов в способности предвидения действия людей могут иметь непредна­меренные последствия, масштаб которых значителен. Признание и систематическое описание подобных не­преднамеренных последствий с тех пор стало одним из главных занятий социальной науки (если не сутью ее существования).

Эффект извращения есть особый крайний пример непреднамеренных следствий. Здесь изъяны предви­дения, характерные для рядовых акторов, становят­ся почти тотальными, так как действия в результате производят эффект, противоположный задуманному; обществоведы, анализируя эффект извращения, ис­пытывают чувство превосходства — и наслаждаются им. Де Местр имел в виду эту идею, когда воскликнул в своей ужасной главе о преобладании войн в истории человечества: «Сладостно посреди всеобщего рас­стройства предчувствовать промыслы Господни»³⁷.

Однако сама сладостность и самоудовлетворен­ность подобной ситуации должны насторожить ис­следователей эффекта извращения, равно как и всех нас: не может ли быть так, что они цепляются за эф­фект извращения в целях упрочения чувства само­

довольства? Нет ли тут высокомерия: простые люди рисуются как бродящие во тьме, тогда как сами опи­сатели предстают особо проницательными? Наконец, не упрощают ли они свою задачу, фокусируясь всего лишь на одном главном результате программы или политики — противоположности тому, что было за­планировано? Ведь можно как минимум в одном важ­ном отношении утверждать, что эффект извращения, предстающий всего лишь еще одной разновидностью концепции непреднамеренных следствий, есть одно­временно и ее отрицание, и даже предательство. Поня­тие непреднамеренных следствий изначально вносило в общественную мысль неопределенность и неоконча­тельность, однако сторонники эффекта извращения нивелируют эту свободу, возвращаясь к рассмотре­нию социальной вселенной как полностью предопре­деленной.

Возникает соблазн продолжить размышления о ге­неалогии эффекта извращения. Как уже было указано, его появление у де Местра и Мюллера, а также у про­чих было явно обусловлено последовательностью со­бытий Французской революции, однако его влияние на наше мышление вполне может иметь и более древ­ние корни.

Одна из историй на эту тему знакома нам по гре­ческой мифологии. Человек предпринимает действия, поначалу он успешен, но успех приводит его к высо­комерию, которое рано или поздно становится причи­ной неудач, поражений и бед. Это хорошо известная последовательность событий из мифа о гордыне и Не­мезиде. Боги пекутся о наказаниях человеческой гор­дыни и захлестывающих амбиций по причине своей жадности или же по причине того, что они являются бдительными стражами существующего порядка с его сакральными тайнами.

В этом античном мифе пагубный результат людских стремлений к переменам вытекает из божественного вмешательства. Гоббс подхватил данную концепцию,

написав о том, что «те, которые своим неповиновени­ем думают лишь реформировать государство, найдут, что они его этим разрушили... Это стремление к из­менению существующей в государстве формы правле­ния есть как бы нарушение первой заповеди Бога»³⁸. Вопреки Гоббсу век Просвещения имел возвышен­ные представления о способности человека изменять и улучшать общество; более того, в античных мифах и историях о божественном вмешательстве он не ви­дел ничего, кроме предрассудков. Таким образом, если идее о гордыне и воздаянии за нее и суждено было вы­жить, ее следовало секуляризировать и рационализи­ровать. Эта нужда была в совершенстве удовлетворена представлением, возникшем в XVIII в., о человеческих действиях, приводящих к непреднамеренным послед­ствиям — особенно если решающим итогом было из­вращение. После такого «социологического» прозре­ния нужда в метафизическом аргументе отпала, хотя язык божественного Провидения по-прежнему про­должал широко использоваться такими людьми, как де Местр.

Таким образом, эффект извращения неоднократно использовался в интеллектуальной среде, кроме того, у него глубокие мифологические корни. Ничто из сказан­ного не призвано отрицать тот факт, что осмысленное социальное действие иногда приводит к извращенным результатам. Но полагая, что данный эффект упоми­нают по причинам, которые имеют мало общего с его справедливостью, я бы хотел усомниться в том, что он возникает с той частотой, с какой к нему апеллируют. Я изложу эти сомнения гораздо более прямолинейно, заявив следующее: феномен извращения никоим обра­зом не является единственным мыслимым вариантом непреднамеренных следствий и побочных эффектов.

Эти два понятия несколько неудачны, так как они способствуют сужению нашего внимания. В том отрыв­