Материал: Альберт О. Хиршман - Риторика реакции. Извращение, тщетность, опасность 21(Политическая теория) - 2010

дом к власти нацистов Neu Beginnen, зная о готовящих­ся арестах, ушла в подполье (Эрманн был арестован гестапо и отправлен в один из первых концентраци­онных лагерей в Ораниенбурге). В конце марта от рака умер отец Хиршмана, перед смертью успев укрыть в своей клинике близкого друга, известного экономиста и демографа, а также пацифиста и антифашиста Рене Кучинского, отца экономиста и историка коммуниста Юргена Кучинского. В начале апреля Хиршман, поняв, что дальше заниматься подпольной работой у него уже не получится, решил покинуть страну. Долго выбирать ему не пришлось: в самом начале апреля 1933 г. поез­дом через Амстердам с одной сменой белья и томиком Монтеня он направился в Париж. Мать, оставшаяся с сестрой в Берлине⁶, могла помогать ему лишь незна­чительными суммами, и на жизнь в Париже Хиршма- ну пришлось зарабатывать самому. К счастью, еще до своей эмиграции Хиршман познакомился с француз­ским атташе по культуре в Берлине, и тот помог ему получить работу частного учителя немецкого языка для двух сыновей одного из руководителей крупной угледобывающей компании.

Летом 1933 г. Хиршман выбирал, где ему продол­жить учебу: в Высшей коммерческой школе или в Школе политических наук. Ему хотелось учиться в по­следней, где, как он полагал, лучше всего соблюдался баланс между политическими и экономическими на­уками, аналитическими и исторически-философскими темами. Но перед тем как сделать выбор, он решил спросить совета у старого друга своего отца, педиа­тра Робера Дебре. Доктор, признавшись, что не смо­жет дать компетентного совета, перенаправил его к своему сыну Мишелю, студенту Школы политических наук, который затем — при де Голле — стал премьер-

министром Франции. Тот настоятельно рекомендовал ему продолжить обучение в Высшей коммерческой школе, потому что с таким образованием молодому эмигранту было бы проще делать карьеру во Франции, так как беженец «никогда не смог бы стать диплома­том или чиновником»⁷. Хиршман прислушался к его совету, хотя, ретроспективно оценивая качество тог­дашнего образования, он признавал, что «собственно по экономике программа была крайне примитивной»⁸: большую часть времени занимали курсы по бухгал­терскому учету, в то время как самого Хиршмана инте­ресовала экономическая география с ее вниманием к физическим, топографическим и социальным особен­ностям стран и скепсисом в отношении теорий, кото­рые оценивают возможность прогресса исключитель­но с точки зрения макроэкономических показателей, вроде инвестиций, сбережений, капиталоемкость без учета других особенностей страны.

После окончания учебы в Высшей коммерческой школе в 1935 г. Хиршман получил годичную стипендию на обучение в Лондонской школе экономики, в «кипу­чей атмосфере» которой ему пришлось «приложить все усилия, чтобы овладеть современной экономикой»⁹. Он вспоминал, как вся научная общественность с не­терпением ждала выхода «Общей теории занятости, процента и денег» Кейнса и какие очереди выстраива­лись за ней в книжном магазине Лондонской школы (сама школа была тогда «антикейнсианской»: среди ее основных преподавателей были Лайонел Роббинс и Фридрих фон Хайек). Правда, когда в 1936 г. Хиршман со своим экземпляром книги Кейнса приехал в Триест и не обнаружил никого, с кем можно было бы обсудить ее содержание, он сначала ощутил некоторое разоча­

рование, а затем огромное облегчение от осознания того, что «можно заниматься вполне компетентной работой в экономической науке, не решая, были ли у Кейнса... ответы на все вопросы»¹⁰.

После завершения учебы в Лондоне и перед тем как переехать в Триест, Хиршман успел поучаствовать в Гражданской войне в Испании — на стороне респуб­ликанских сил. Этот опыт не был долгим: пары недель в рядах добровольческих интербригад оказалось до­статочно, чтобы понять, насколько велико среди них было влияние сталинистов. Итальянцы, с которыми он сдружился в отряде, посоветовали ему, если он хочет и дальше бороться с фашизмом, перебраться в Италию, где от него будет больше пользы, и куда он, все еще имея на руках действительный немецкий па­спорт, незамедлительно отправился. Его выбор пал на Триест просто потому, что там жила его сестра Урсула со своим мужем, и он мог остановиться у них и по­лучить работу на экономическом факультете Универ­ситета Триеста. В декабре 1935 г. Урсула вышла замуж за итальянского философа Эудженио Колорни, с ко­торым они познакомились еще до того, как Хиршман эмигрировал из Германии, и который помогал им в их подпольной деятельности. Колорни был лидером Ита­льянской социалистической партии и одним из ве­дущих членов антифашистского кружка, к которому вскоре присоединился и Хиршман. Как признавался он позднее, больше всего в этом кружке его поражало «отсутствие твердых идеологических пристрастий и склонность к рискованной политической деятельно­сти. Именно этот вопрошающий и исследовательский стиль, с которым Колорни и его друзья подходили к

философским, психологическим и социальным во­просам, побуждал их действовать в обстоятельствах, когда свобода мысли подавлялась, или там, где они ви­дели очевидную несправедливость либо невыносимую глупость. Они словно доказывали неправоту Гамлета, намереваясь показать, что сомнения могут мотиви­ровать действие, а не подрывать или ослаблять его. Более того, они вовсе не считали участие в этой край­не рискованной деятельности ценой, которую нужно было заплатить за практикуемую ими свободу иссле­дования; это была естественная, стихийная, даже ве­селая деятельность»¹¹. И именно этот стиль, который «ничто, кроме сомнений, не принимал как данность», впоследствии нашел отражение в политической прак­тике и академических работах самого Хиршмана, хотя тогда, в 1936-1937 гг. отсутствие некоего всеобъемлю­щего Weltanschauung воспринималось им скорее как недостаток, а не как достоинство, позволяющее дви­гаться дальше, не замыкаясь в статичных и будто бы все объясняющих схемах¹².

В 1936-1938 гг. в Университете Триеста Хиршман работал над докторской диссертацией, посвященной французской монетарной политике 1920-1930-х го­дов. Тогда же в Giornale degli Economisti была опубли­кована его первая работа, посвященная итальянской экономике. Его подход был несколько нетипичен, так как объяснял демографические или экономические явления, опираясь на статистические данные, а не на теоретические дискуссии. Подготавливая материалы для одного французского издания, он собирал данные о промышленном производстве, реальной заработной плате, бюджете, внешней торговле, валютных резер­вах и т.д. Делать это было непросто, поскольку как раз тогда режим Муссолини резко ограничил публикацию официальной экономической статистики. Так Хирш-

ман сделался экспертом по итальянской экономике и писал ежеквартальные отчеты о ее состоянии для вновь основанного Института экономических и соци­альных исследований под руководством Шарля Риста.

После того как летом 1938 г. Муссолини выпустил антиеврейские указы, ему пришлось вернуться в Па­риж, где началась его карьера профессионального экономиста¹³. Он продолжил работать экономиче­ским исследователем. Здесь же он наладил связи с новозеландским экономистом Джоном Кондлиффом, который позднее стал профессором международной экономики и международной торговли Калифорний­ского университета в Беркли. В Париже он работал с ним над проектом по валютному регулированию и принимал участие в подготовке международной кон­ференции «Экономическая политика и мир», которая должна была пройти в 1939 г. в Бергене (Норвегия), но так и не состоялась из-за начавшейся Второй мировой войны. Все рабочие материалы для конференции, над созданием которых трудился Хиршман, не были опуб­ликованы.

С началом войны Хиршман сразу же записался до­бровольцем во французскую армию, как только по­явилась такая возможность (до войны иностранец мог быть принять только в Иностранный легион), и слу­жил в инженерном батальоне, состоявшем из немцев и итальянцев, который занимался строительством и ре­монтом железных дорог. Во время «странной войны», длившейся с сентября 1939 по апрель 1940 г., его бата­льон находился в Сарте, а в июне вместе с остальны­

ми войсками начал отступление на юг. Во время этого отступления Хиршману удалось уговорить командира выдать ему и его сослуживцам военные билеты с но­выми, французскими именами: ведь если бы они по­пали в окружение и плен, то, будучи гражданами Гер­мании и Италии, они были бы признаны дезертирами и казнены. Хиршман получил новые документы с име­нем Альбера Эрмана, француза, родившегося в Соеди­ненных Штатах в Филадельфии, и пометкой, что ста­рые документы были «утеряны во время кампании». Это имя было выбрано, потому что оно походило на имя известного французского писателя Абеля Эрма­на и на его собственное, а место рождения — потому что Филадельфия была одним из немногих известных ему городов в Америке и потому что данные о лич­ности выходца из Америки проверить было сложнее, чем данные о личности коренного француза. Когда его подразделение было распущено, Хиршман на велоси­педе отправился в Бордо. По дороге туда его догнали наступающие немецкие войска. Он, однако, не был арестован, ему всего лишь предложили зарегистриро­ваться в лагере для военнопленных в Бордо, после чего немцы, остановившие его, продолжили наступление к испанской границе. Тогда Хиршман решил направить­ся в Ним, который находился в неоккупированной зоне под управлением вишистского правительства. Там жили родители одного из мальчиков, которых он учил немецкому летом 1933 г. Они были единственны­ми знакомыми ему французами, жившими за преде­лами Парижа, и помогли ему получить гражданские документы, согласившись подтвердить его личность в местной мэрии. Хиршман вспоминал, что вместо свидетельства о рождении мэр Нима выдал ему лю­бопытный документ, гласивший: «Мы, мэр Нима, удо­стоверяем, что г-н Альбер Эрман, рожденный и т.д., жив, потому что он предстал сегодня перед нами». Хиршман иронично называл это «свидетельством о жизни». Проработав несколько недель в местном му­

зее естественной истории и решив, что каталогизация палеонтологических коллекций — занятие не для него, он оставил Ним и направился в портовый Марсель, куда, по слухам, также ехали его друзья по группе Neu Beginnen, чтобы покинуть страну.

В Марселе Хиршман принял участие в работе аме­риканского Чрезвычайного комитета по спасению, созданного по инициативе и на пожертвования нью- йоркских интеллектуалов и пользовавшегося личным покровительством Элеоноры Рузвельт. Этот комитет помогал политическим беженцам (социалистам, ру­ководителям профсоюзов, выступавших против Гит­лера), а также художникам, писателям и ученым, пре­следовавшимся нацистами, получать визы и другие документы, необходимые для того, чтобы покинуть Францию. Хиршман стал правой рукой Вариана Фрая, представлявшего этот комитет. По воспоминаниям Хиршмана, «эта работа была необычайно захватываю­щей и часто опасной, а опасность всегда возбуждает и запоминается. Когда смотришь на эту историю в ее исторической перспективе, она кажется совершенно невероятной. Точкой отсчета был июнь 1940 г., когда немецкая армия захватила Францию, а затем устано­вила господство над большей частью европейского континента от Польши до Пиренеев. Вновь созданное французское правительство при маршале Петене под­писало договор с Гитлером. 19-я статья этого докумен­та обязывала французское правительство выдавать немцам любых нефранцузских граждан, живущих на французской территории, по первому требованию немцев... Можно ли представить, что некий амери­канский гражданин, только что прибывший из Соеди­ненных Штатов, с одним лишь списком имен в своем кармане, с необычайной энергией и стремительно­стью в одиночку сможет помешать исполнению 19-го пункта? Условия игры были настолько неравными, что перспектива успеха казалась смехотворной. Тем не менее, нам теперь известно, что Фрай и его комитет

действительно спасли жизни около двух-трех тысяч человек»¹⁴. Среди этих спасенных были Ханна Арендт, Андре Бретон, Зигфрид Кракауэр, Альма Малер, Ген­рих Манн, Виктор Серж, Лион Фейхтвангер, Марк Шагал, Макс Эрнст и многие другие. Но не все и не всегда складывалось так удачно; были и подлинные трагедии — самоубийство Вальтера Беньямина и экс­традиция Брейтшейда и Гильфердинга в нацистскую Германию, где они в итоге были убиты. Эти смерти произвели на Хиршмана большое впечатление, и по­этому после войны он не слишком распространялся о своей работе в Комитете, предпочитая отсылать инте­ресующихся к воспоминаниям Фрая. Между тем, эпи­графом к своим воспоминаниям Фрай выбрал слова, услышанные им от Хиршмана в 1940 г.: «Я всегда счи­тал, что то, что мы делали для беженцев во Франции, было сродни обязанности солдат выносить раненых с поля боя, даже рискуя своей собственной жизнью. Кто-то может умереть. Кто-то на всю жизнь останет­ся инвалидом. Кто-то поправится и будет еще лучшим солдатом благодаря боевому опыту. Но их необходимо вынести. По крайней мере, нужно попытаться»¹⁵.

Поскольку вишистская Франция не выдавала вы­ездных виз иностранцам, живущим во Франции, лю­дей приходилось сначала нелегально переправлять в другие страны и лишь затем вывозить в Соединенные Штаты. «Альбер Эрман», который еще до приезда в Марсель Фрая, стирая следы существования «Хирш­мана», успел обзавестись, помимо военного билета, приказа о демобилизации, удостоверения личности и «свидетельства о жизни», еще и членскими карточ­ками Auberges de Jeunesse (французских молодежных хостелов), Club des Sans (туристического общества) и

полдюжины других неполитических организаций¹⁶, идеально подходил для выполнения обязанностей по поиску новых источников паспортов и удостовере­ний личности, а также способов скрытного получения значительных денежных сумм. Сначала он, используя свои связи в полукриминальной среде, добывал чехо­словацкие паспорта, но вскоре возникла опасность того, что поток эмигрантов с паспортами одной стра­ны вызовет подозрения у испанских властей, а в случае ареста даже одного беженца с таким паспортом гестапо немедленно выпустило бы инструкцию задерживать всех предъявителей подобных бумаг. Поэтому Хирш­ман нашел источники паспортов в польском и литов­ском консульствах; какое-то время он покупал у одно­го французского офицера бумаги о демобилизации, которые можно было использовать для переправки сравнительно молодых эмигрантов в Северную Афри­ку; вскоре он нашел австрийского карикатуриста, вир­туозно подделывавшего печати на документах. Благо­даря связям с корсиканской мафией он менял доллары на франки по сравнительно выгодному курсу¹⁷.

Однако поздней осенью 1940 г. Фрай узнал, что ви- шистская полиция знает о «Бимише»¹⁸ и готовит его арест. Дальше оставаться во Франции было опасно, и

утром 20 декабря 1940 г. с двумя другими беженцами он через Пиренеи направился во Францию. По воспо­минаниям Лизы Фиттко, которая со своим супругом принимала беженцев по ту сторону Пиренеев, Хирш­ман был идеальным «грузом» — «молодым и здоро­вым, и прежде всего, дисциплинированным», так что переход через границу занял всего около трех часов и был одним из самых быстрых¹⁹.

Большую помощь в получении американской визы, а затем и в поисках работы в Соединенных Штатах Хиршману оказал Джон Кондлифф, который выхло­потал для него стипендию Фонда Рокфеллера, позво­лившую занять должность исследователя в Калифор­нийском университете в Беркли. Здесь он работал бок о бок с другим эмигрантом-экономистом Александром Гершенкроном, который, как и Хиршман, стал одним из отцов-основателей «экономики развития». Хирш­ман посетил несколько семинаров, чтобы разобрать­ся в текущей ситуации, но вскоре сосредоточился на самостоятельной работе, понимая, что идет война и что спокойное течение жизни «возможно, снова будет прервано»²⁰. Рукопись первой книги «Национальное могущество и структура внешней торговли» была за­кончена за два года, но сама книга увидела свет лишь в 1945 г. Эту работу нельзя назвать чисто экономиче­ской, поскольку, как и все его последующие работы, она была написана на пересечении экономики и по­литики: основным объектом его исследования была «политика внешней торговли, возможность использо­вания внешней торговли как средства политического давления и рычага воздействия»²¹.

В начале 1943 г. Хиршман записался в американскую армию и получил американское гражданство. Тогда-то он лишился второй «н» в своей фамилии («Хиршман» вместо «Хиршманн»), а его первое и второе имя вы­строились в более привычном для современных чита­телей порядке — Альберт Отто вместо Отто-Альберта. Поначалу он служил в Северной Африке, а после вы­садки союзников в Италии — в Сиене, Флоренции и Риме. Он был сержантом контрразведывательного подразделения Управления стратегических служб.

В 1946 г. он вернулся в Соединенные Штаты. Хотя Хиршман не получил американской докторской сте­пени, посчитав, что с него достаточно и одной, той, что была получена им еще до войны в Университете Триеста, «это было довольно рискованное решение, но в итоге все обернулось довольно благополучно»²². По рекомендации Гершенкрона он получил работу в Совете управляющих Федеральной резервной сис­темы США в Вашингтоне, где занимался вопросами послевоенной реконструкции Европы и участвовал в подготовке Плана Маршалла и разработке проекта Ев­ропейского платежного союза. В это время у него по­является интерес к теории экономического развития.

В 1952 г., по рекомендации Всемирного банка,Хирш­ман отправился в Боготу, где он занял пост экономиче­ского советника в недавно созданном Национальном совете по планированию при правительстве Колум­бии. По истечении его двухлетнего контракта, в апреле 1954 г. он открыл собственное консалтинговое агент­

ство «Альберт Хиршман, консультант по экономиче­ским и финансовым вопросам», которое занималось оценкой инвестиционных проектов и исследованиями рынка для колумбийских компаний и банков²³. Это была прекрасная возможность «проникнуть глубоко в действительность страны и познакомиться со мно­жеством людей». Но с течением времени у него начала накапливаться усталость от консалтинговой рутины, и Хиршман стал искать новые возможности, больше ориентированные на интеллектуальную деятельность. Он постоянно путешествовал по Латинской Америке, побывав в Чили, Бразилии, Перу, Уругвае и Эквадоре и став экспертом по этим странам. Время от времени он возвращался в США, выступая на конференциях с рассказами о своем практическом опыте, связан­ном с процессом развития. В 1954 г. на одной из таких конференций, организованных Советом по исследо­ваниям в социальных науках в Массачуссетском тех­нологическом институте, высказанные им идеи были встречены без особого энтузиазма: слишком уж про­тиворечили они господствовавшим тогда теоретиче­ским представлениям о «программах комплексного и всестороннего развития». Казалось, ему и дальше при­дется продолжать карьеру экономиста-практика, но к его удивлению, в 1956 г. Йельский университет пригла­сил его занять должность профессора-исследователя и изложить свои знания в виде книги. Так появилась его «Стратегия экономического развития» (1958)²⁴, кото­рая стала одной из основополагающих работ по эко­номике развития. Дальнейшая академическая карье­ра Хиршмана оказалась более чем успешной — сразу

после выхода «Стратегии экономической развития» его пригласили на должность профессора в Колум­бийском университете (1958-1964), а затем в Гарварде (1964-1974). После кубинской революции он стал од­ним из самых востребованных «экспертов» по Латин­ской Америке, возглавив исследовательский проект Фонда XX столетия, и его даже приглашали войти в команду президента Кеннеди, но он ответил отказом. В эти годы он работал над двумя более прикладными работами: «Пути к прогрессу» (1963)²⁵ и «Обзор про­ектов развития» (1967)²⁶, вместе со «Стратегией» обра­зовавшими трилогию, которой он хотел «превознести, "воспеть" эпическое приключение развития — его вы­зов, драму и величие»²⁷.

Размышляя над одним из «проектов развития», ни­герийскими железными дорогами, во время работы над последней книгой трилогии, Хиршман задался вопросом, почему «несмотря на сильное давление кон­куренции, руководство железной дороги столь долго не принимает мер по устранению самых вопиющих недостатков в своей работе»²⁸. Желание найти ответ на этот вопрос послужило непосредственным «по­будительным мотивом» для написания следующей

книги «Выход, голос и верность» (1970)²⁹. Но помимо любопытства исследователя, Хиршманом, посвятив­шим эту книгу памяти Эудженио Колорни, двигал еще и более глубокий личный мотив: «мой интерес к этой проблеме, возможно, происходил из моего собствен­ного жизненного опыта, который постоянно ставил передо мной вопрос: должен ли я использовать здесь выход или голос?»³⁰ В этой книге Хиршман выходил далеко за дисциплинарные рамки собственно эконо­мики и пытался «продемонстрировать исследовате­лям политики полезность экономических концепций, а экономистам — полезность политических концеп­ций», проводя «параллель между экономикой и "вы­ходом", с одной стороны, и "голосом" и политикой — с другой»³¹. Признавая силу рыночного механизма, а также веря в незаменимость и совершенствуемость демократического политического процесса, он пола­гал, что «смог разработать "разрешающий проблемы" подход, который допускал соединение политического (голос) и экономического (выход) образа действий»³².

Влияние этой книги на политические и социальные науки оказалось поистине огромным. В 1973 г. по ини­циативе Международного совета по социальным наукам начали проводиться симпозиумы с участием экономи­

стов, социологов, политологов, историков, антропологов и философов, посвященные новаторским работам по социальным наукам, в которых сталкивались парадиг­мы различных дисциплин. «Выход, голос и верность» стала первой такой книгой, а обсуждали ее, среди про­чих, Мансур Олсон, Бруно Фрай, Оливер Уильямсон, Джованни Сартори, Джеймс Коулмен, Шмуэль Айзен- штадт и Джек Гуди. Особенно сильное влияние книга Хиршмана и ее последующее обсуждение оказали на главу Международного совета по социальным наукам норвежского политолога и социолога Стейна Роккана³³. С тех пор область применения категорий, предложенных Хиршманом, постоянно расширялась и теперь она про­стирается от истории раннего Нового времени до проб­лем современных систем здравоохранения³⁴.

В 1974 г. Хиршман стал одним из трех постоянных членов Школы социальных наук при Институте углуб­ленных исследований в Принстонском универстите и тогда же взялся за написание своей самой незави­симой и наиболее отстраненной от текущих дебатов в общественных науках работы «Страсти и интересы: политические доводы в пользу капитализма до его триумфа»³⁵, в которой, как видно из названия, рассмат­ривались идеологические основания капитализма и история постепенного «обеднения преобладающего

представления о человеческой природе на протяжении почти трех веков, начиная с позднего Средневековья»³⁶. Хиршман показал, как к середине XVIII в. нововре­менные представления о человеке, рассматривающие его как арену борьбы между разумом и страстями, сменились надеждами на то, что интересам, которые все чаще понимались в денежном смысле этого слова, удастся смягчить разрушительные страсти. Во второй половине XVIII столетия страсти и вовсе были сведе­ны к интересам: Адам Смит объявил, что «наибольшее число людей» («great mob of mankind») от колыбели до могилы озабочено исключительно «улучшением своего положения», а мнение Монтескье о том, что \е doux commerce благоприятствует политической ста­бильности, получило всеобщее признание. Основные идеи этой работы получили развитие в статьях Хирш- мана «Интересы», написанной для словаря The New Palgraveг³⁷, и «Рыночное общество: противоположные точки зрения»³⁸. Эти изыскания в области истории идей получили высокое признание ведущих предста­вителей Кембриджской школы — Джона Данна, Джона Поукока и Квентина Скиннера. За эту книгу Хиршман получил в 2003 г. от Американской ассоциации поли­тических наук премию им. Бенджамина Липпинкота, присуждаемую за работы, которые не утратили своего значения спустя по меньшей мере пятнадцать лет по­сле первой публикации.

Во второй половине 1970-х — начале 1980-х годов Хиршман сыграл важную роль в организации и про­ведении масштабных проектов в области сравнитель­ной политологии «Новый авторитаризм в Латинской Америке» и «Переходы от авторитарного правления». Многие участники этих проектов, включая Гильер-