Материал: Альберт О. Хиршман - Риторика реакции. Извращение, тщетность, опасность 21(Политическая теория) - 2010

VII. По ту сторону бескомпромиссности

СМЕНА АРГУМЕНТОВ?

революционного проекта — о чем свидетельствует цитата, приведенная в шестой главе, — прибегает к саркастическим интонациям. В его изложении дан­ный проект предстает скорее наивным и абсурдным, чем позорным и кощунственным — основные эпите­ты, которыми награждали Революцию такие ранние критики, как де Местр и де Бональд. Данный аспект консервативного отношения отразился уже в самом немецком понятии Weltverbesserer (улучшатель мира), которое подразумевает человека, взявшего на себя слишком многое и просто обреченного на комический провал собственных усилий. (Американское понятие do-gooder имеет схожие коннотации насмешки, хотя и в меньшей степени, так как проекты do-gooder а. куда менее масштабны, чем проекты его немецкого анало­га). В общем, скептическое саркастическое отношение к усилиям прогрессистов и их свершениям — это со­ставная и в высшей степени действенная составляю­щая позиции современного консерватора.

Прогрессисты же, наоборот, погрязли в серьезности. Многие из них способны лишь на нравственное него­дование, им чужда ирония¹*. Одна из задач этого иссле­дования — чуть скорректировать данный баланс.

Но едва ли это достаточное основание для написа­ния моей книги. Было и еще одно, более основопола­гающее намерение: путем демонстрации постоянно повторяющихся аргументов обосновать предположе­ние о том, что стандартное «реакционное» мышление в том виде, как оно представлено в данной работе, зачастую оказывается ложным. Конечно, факт посто­янного повторения аргумента никоим образом не до­казывает его ложность. Я уже это не раз говорил, но теперь хочу повторить еще раз со всей ясностью: нет никакого сомнения в том, что ситуации, когда «наме­ренное социальное действие» приводило к эффектам извращения, когда оно оказывалось тщетным, когда

оно ставило, под угрозу некое прежнее достижение, существовали. Мой вывод таков: те тезисы, которые были вычленены и рассмотрены мной, в целом ряде аспектов интеллектуально подозрительны.

Общее подозрение в злоупотреблении аргументами обусловливается тем фактом, что они — как было по­казано — почти рутинно всплывают всякий раз при обсуждении самых разных ситуаций. Подозрение лишь усиливается, когда удается доказать — именно это я и попытался сделать — что притягательность аргументов обусловливается их опорой на известные мифологические сюжеты (Немезида и высокомерие, божественное провидение, Эдип), на влиятельные ин­терпретационные формулы (ceci tuera cela, игра с нуле­вой суммой) или же тем, что они льстят своим авторам и раздувают их самолюбие. Учитывая подобные внеш­ние факторы, можно предположить, что стандартные реакционные тезисы будут приниматься вне зависи­мости от их релевантности.

Предыдущая глава, посвященная прогрессивной ри­торике, не только не размывает мой основной посыл, но лишь еще больше его усиливает. Показав, что каждый реакционный аргумент имеет одного — или даже бо­лее — прогрессивного двойника, я привел противопо­ложные пары реакционных и прогрессивных суждений о социальном действии. Вспомним некоторые из них.

Реакционер: Данное действие будет иметь катастро­фические последствия.

Прогрессист: Несовершение данного действия по­влечет за собой чудовищные следствия.

Реакционер: Новая реформа поставит под угрозу старую.

Прогрессист: Новая и старая реформы будут взаим­но усиливать друг друга.

Реакционер: Данное действие притязает на измене­ние постоянных структурных черт («законов») социаль­ного порядка; следовательно, оно обречено оказаться без­результатным, тщетным.

Прогрессист: За этим действием стоят мощные исто­рические силы «на марше»; противиться им тщетно.

Как только существование подобных пар аргументов становится очевидным, престиж реакционных тезисов сразу же идет на убыль: наряду со своими прогрессив­ными двойниками они оказываются просто крайними позициями в серии воображаемых и в высшей степени поляризованных дебатов. В этом смысле они предстают как предельные случаи, отчаянно нуждающиеся в огра­ничении, смягчении и вообще в видоизменении.

КАК НЕ СЛЕДУЕТ АРГУМЕНТИРОВАТЬ В УСЛОВИЯХ ДЕМОКРАТИИ

Показав место шестой главы в общем изначальном замысле работы, я бы хотел заметить, что ее наличие позволило мне задать более широкий контекст для всего исследования. В результате удалось набросать общий план риторики бескомпромиссности, издавна используемой как реакционерами, так и прогресси­стами.

Флобер, критикуя две противоборствующие шко­лы философии, утверждавшие, что вначале был или чистый дух (одна школа), или чистая материя (другая школа), отчеканил замечательную фразу: подобные суждения есть «две тождественные друг другу несура­зицы» (deux impertinences egales)². Данная фраза подхо­дит и для описания двух интересующих нас позиций.

Однако моей целью вовсе не является приговор «чума на оба ваших дома». Скорее, мне бы хотелось

вывести общественные дискуссии по ту сторону край­них, бескомпромиссных позиций того или иного рода. Надеюсь, что со временем наши дискуссии приобре­тут более «демократичный» (democracy-friendly)³* ха­рактер. Это очень обширная тема, и у меня нет воз­можности уделить ей достаточно внимания. Хватит и небольшого заключительного размышления.

Недавние исследования о демократии дали нам два ценных наблюдения — одно историческое, касаю­щееся истоков плюралистических демократий, а дру­гое — теоретическое, повествующее о долговремен­ных условиях стабильности и легитимности подобных режимов. Все чаще признается, что современные плю­ралистические режимы возникли не в результате не­коего всеобщего консенсуса, касающегося «базовых ценностей», а скорее в силу того, что различные груп­пы, долгое время грызшие друг другу глотки, призна­ли свою обоюдную неспособность достичь господства. Терпимость и принятие плюрализма стали результа­том тупикового исхода противостояния беспощадно враждующих групп⁴.

Сама история возникновения демократии не сулит никакой стабильности подобным режимам. Это оче­видный вывод, но он становится еще очевидней, когда соотносишь его с теоретическим тезисом о том, что демократический режим способен достичь легитим­ности, лишь если его решения становятся результатом исчерпывающей и открытой дискуссии всех основ­ных групп, органов и представителей. Под дискусси­ей здесь понимается процесс вырабатывания мнений: участники не должны иметь полностью сложившихся

мнений до начала дискуссии; ожидается, что они при­мут в ней осмысленное участие, т.е. будут готовыми изменить свои изначальные позиции в свете доводов других участников, а также в свете новой информа­ции, которая всплывет в процессе дискуссии⁵.

Если для обретения устойчивости, долговременной стабильности и легитимности демократическому про­цессу необходимо именно это, то тогда разрыв между этим идеальным состоянием и плюралистическо- демократическими режимами, исторически возникаю­щими из ужаса борьбы и гражданской войны, ока­зывается тревожно и угрожающе огромным. Люди, еще вчера вовлеченные в братоубийственную войну, едва ли сразу же смогут переключиться на подобную конструктивную взаимовыгодную дискуссию. Ско­рее всего, вначале будет просто согласие на наличие иного мнения, но без каких-либо попыток уяснения противоположных точек зрения — такова природа, например, религиозной терпимости. Или, если дис­куссия все же начнется, это будет типичный «диалог глухих» — диалог, который еще долго будет выступать продолжением и заменой гражданской войны. Даже в самых «продвинутых» демократиях многие дискуссии оказываются, перефразируя Клаузевица, «продолже­нием гражданской войны другими средствами». По­добные дискуссии, когда каждая сторона ищет аргу­менты, способные сразить оппонента наповал, есть хорошо знакомая реальность обычной демократиче­ской политики.

Таким образом, предстоит пройти еще очень дол­гий путь от традиционной междоусобной бескомпро­миссной риторики к куда более «демократичному» типу диалога. Для тех, кто все же решится на подобное путешествие, должно быть полезным знание несколь­ких опасных сигналов, например, знание аргументов,

Благодарности

Наконец, мне бы хотелось выразить огромную лич­ную и интеллектуальную признательность Бернару Манену. Его собственные работы о демократической теории были для меня источником вдохновения, и он с щедростью и присущей ему проницательностью де­лился своим мнением о продвигающемся исследова­нии во время наших неоднократных летних встреч в

Пюи-Сен-Винсен во французских Альпах.

* * *

Некоторые разделы данной книги уже были пред­ставлены в виде публичных лекций, а также докладов на научных встречах. Сокращенная версия второй главы была представлена в качестве Таннеровской лекции в Мичиганском университете в апреле 1988 г., а затем в Центре Раймона Арона в Париже и в Фон­де Сименса в Мюнхене. Позднее она была опублико­вана как The Tanner Lectures in Human Values (Vol. 10. Salt Lake City: University of Utah Press), в сокращенном виде текст лекции также опубликовал журнал Atlantic за май 1989 г. В Энн Арбор во время специально по­священного мне мероприятия я был удостоен критики со стороны Джона Диггинса, Стивена Холмса и Чарль­за Тилли. Глава третья вновь в сокращенном виде была представлена на конференции по гражданскому обще­ству, состоявшейся в августе 1989 г. в Кастельгандолфо при поддержке Венского института наук о человеке, также я озвучил ее в феврале 1990 г. на семинаре име­ни Лайонела Триллинга в Колумбийском университе­те, Нью-Йорк. На данном мероприятии Стэнли Хофф- ман и Стивен Холмс сделали очень резкие замечания. Глава четвертая была представлена на конференции, посвященной философии общественного выбора, со­стоявшейся в Варшаве в июне 1990 г., ее спонсировала Польская академия наук, а также Американский совет научных обществ.

Превращение моей рукописи в печатный текст в 1985-1989 гг. было осуществлено Линдой Эмери с при­

сущим ей потрясающим умом, опытом и воодушевле­нием. После ее ухода из Принстона Люсиль Олсен и Роуз Мари Маларкей взяли на себя эту миссию и ком­петентно довели работу до конца. Ценную библиогра­фическую помощь оказала мне Марсия Тукер из биб­лиотеки Института углубленных исследований.

Аида Дональд из Гарвардского университета, опуб­ликовавшего в 1970 г. мою работу «Выход, голос и вер­ность», с радостью снова приняла меня и невероятно облегчила превращение рукописи в книгу. Вивьен Уи- лер оказалась идеальным литературным редактором, а также необычайно отзывчивым и эффективным координатором всего процесса публикации. Нако­нец, я очень благодарен Гвен Франкфельд за то, что ей удалось поместить изображение двух спорящих про­роков с собора в Бамберге на обложку книги. Это по­трясающее изображение разгоряченного, возможно, даже бескомпромиссного спора отпечаталось в моей голове с тех самых пор, как я побывал там в возрас­те шестнадцати лет незадолго до своей эмиграции из Германии.

которые на самом деле являются лишь уловками, спе­циально придуманными для того, чтобы сделать диа­лог и дискуссию невозможными. В данной работе я по­пытался представить систематический и исторически выверенный обзор подобных аргументов со стороны одного лагеря в традиционном противостоянии «про­грессистов» и «консерваторов». Далее, но уже куда бо­лее кратко, я попытался сделать то же самое и со сторо­ны другого лагеря. По сравнению с моей изначальной целью — выявить примитивность лишь реакционной риторики, я добился значительно более весомого ре­зультата — этот результат вполне может способство­вать реализации куда более амбициозного замысла.

АРТЕМ СМИРНОВ

Альберт О. Хиршман: нарушитель границ

Пересечение границ — это не только отличи- тельная черта шагов, которые я предпринимал (или вынужден был предпринять) в ходе моей жизни; это еще и особенность междисциплинар- ных путешествий, в которых я участвовал с тех пор, как начал писать.

Альберт О. Хиршман

рассказами и публицистикой Толстого, которые он прочел по совету гимназического преподавателя тео­логии, он ощутил близость к «примитивной форме христианства»², уже в четырнадцать под влиянием старших друзей начал читать Маркса, в шестнад­цать — Ницше, и мучиться тем, как примирить их между собой. Хиршман вспоминает, как однажды в конце 1920-х годов терзаемый подобным вопросом он обратился с ним к отцу и пережил настоящее потря­сение, когда тот открыто признался, что у него нет от­вета. Тогда он помчался в другой конец квартиры, что­бы поведать сестре о своем открытии: «Weisst Du was? Vati hat keine Weltanschauung!» («Знаешь что? У папы нет мировоззрения!»)³. У его отца был «пытливый и скептический ум», но отсутствовала всякая иронии, что делало его «нерешительным» и «меланхоличным». И все же, в отличие от довольно прямолинейной ма­тери, всегда «очень четко знавшей, что ей нравится, а что — нет», с ним легко можно было поделиться осо­бенно впечатлившими Отто-Альберта идеями, к при­меру, из Макса Адлера и попытаться обсудить других австромарксистов, которыми он тогда увлекался.

И все же в конце 1920-х годов в их семье было не принято говорить о политике (эти темы стали попу­лярны лишь в 1930-х), а потому его решение вступить в молодежную организацию социал-демократов было воспринято родителями с неодобрением. В молодеж­ной организации СДПГ он состоял в одной ячейке с будущим канцлером ФРГ Вилли Брандтом. В нее вхо­дили также дети русских эмигрантов-меньшевиков, причем весьма известных. Так, он был знаком с быв­шим видным деятелем Бунда и членом ЦК РСДРП Ра­фаилом Абрамовичем, дружил с его сыном Марком,

который впоследствии был убит коммунистами во время Гражданской войны в Испании, и даже какое-то время встречался с его дочерью.

Деятельность «молодых социалистов» по большей части ограничивалась тогда еженедельными посидел­ками в доме близ берлинского Дворца спорта. Они собирались для обсуждения программ и иногда для участия в партийных манифестациях. Хиршман по­знакомился с работами Маркса, Энгельса, Каутского, Люксембург, Ленина. Был впечатлен лекцией Отто Бауэра о кондратьевских «длинных волнах». Во вре­мя развернувшихся в 1931 г. среди немецких социал- демократов споров о Tolerierungspolitiky политике тер­пимости по отношению к правительству Брюнинга, которое воспринималось тогда как меньшее зло, Вил­ли Брандт и Хиршман заняли радикальную позицию и поддержали левое крыло, выступавшее против по­литики терпимости. Однако когда в том же 1931 г. была создана новая Социалистическая рабочая пар­тия и часть членов молодежной организации решила перейти в нее, шестнадцатилетний Хиршман предпо­чел остаться в СДПГ. По его словам, это стало для него первым опытом конфликта между «голосом» и «выхо­дом», когда он посчитал, что лучше было попытаться изменить партию изнутри⁴. В 1932 г. он сблизился с ве­дущими партийными интеллектуалами из радикаль­ной группы Neu Beginnen — прежде всего Генрихом Эрманном, которого он знал еще по учебе в лицее, и Рихардом Левенталем⁵.

После окончания учебы в лицее осенью того же года он поступил в Берлинский университет, собираясь на­чать изучении экономики и права. Но в 1933 г. с прихо­