Материал: assiriologiya_amp_amp_egiptologiiya-SPBU

текстами, включавшими не только «высокое имя»20, но и перечень наиболее важных должностей и титулов.

Культовое служение для отдельной личности у египтян обеспечивалось особым институтом, который описывался как своего рода «социальное тело» (D.T), а любая социальная роль и её объём имели источникомволюцаря,чейстатуспредставлялсябожественным.Каждый титул и каждая должность описывались как делегирование части этого божественного могущества и, соответственно, представляли в египетском социуме тот ресурс, который и обеспечивал посмертное существование. В силу этого, развёрнутое представление «высокого имени» формировалось как текст, отражавший этот ресурс.

Такого рода текст представлял собой особую таксономию учреждений царского, а позднее и храмовых хозяйств вместе с соответствующими должностями и титулами. В этом так или иначе находили отражение различные этапы служебной карьеры, однако никакой их организации в повествование ещё не было, а следовательно, не было и условий для того, что позже будет представлено как «авторская трансляция в текст».

На иллюстрации — стела сановника Сабеф от конца правления I дин. Верхние колонки текста (должности и титулы) выполнены знаками,

сочетающими древнейшую идеографию и морфографическую модель письма. Ниже вполне очевидно следование древней традиции культового текста, в котором одновременно были представлены визуальный и вербальный модули сообщения: справа и, соответствен-

20\ Личность египтянина представлялась двумя именами: «малым», бытовавшим в земной жизни и обычном общении, и «высоким», представлявшим сферу Инобытия, иначе говоря, именем культовым.

335

но, первым, представлено изображение Сабефа, следом — запись его имени идеограммами.

Нижняя часть стелы не оставляет сомнений в том, что она закреплялась в грунте. Перед нами поминальный камень, открытый взорам и вниманию всех, посещавших некрополь Абидоса. Культовое назначение этого памятника — побудить всякого проходящего совершить таинство текста, воспроизвести его, дать ему жизнь и, тем самым, дать жизнь имени. Так в египетской культуре природа текста как коммуникативной среды стала служить обеспечению бессмертия.

Однако природа текста накладывает и свои ограничения. Если текст реализуется только в акте коммуникации, то ограничением этомуслужитконвенциональностьсамогописьма.Покрайнеймере,вту эпоху его условность была доступна немногим. Если текст не может бытьсамодостаточнымвформеписьма,решениесостояловтом,чтобы повысить статус письма, вывести его на уровень сверхценностного описания. Предикатом письма становилась божественная природа. Это и стало условием формирования диграфии, раскрывающейся как «священное / обыденное письмо».

Тексты «развёрнутого имени» на стелах к концу Старого царства, в эпоху правления VI дин. приобрели форму, которая во многом напоминает авторское художественное повествование. Ярким, теперь уже хрестоматийным, примером служит нам «биографическая» надпись сановника Уни, обнаруженная при раскопках в некрополе Абидоса О.Мариэттом в 1860 г.21

Полтора века научных интерпретаций этой надписи создали своего рода гипертекст, рисующий Уни этаким представителем генерации «новых людей» из низов, пробившихся своими успехами к подножию трона. Так что в наши дни текст существует уже в системе семантических связей и литературных аллюзий второй половины XX столетия. Между тем, благодаря реконструкциям и наблюдениям Дж.Ричардс, открывается, по-видимому, более древнее содержание.

Оказывается, что «высокое имя» нашего персонажа, которое обычно фигурирует в культовых надписях, былоNFR-NX.T-MRJ.J-RA.W22, а

21\ В сезоны 1995-1999 гг. Джанет Ричардс (Мичиганский Университет) руководила проектом новых археологических исследований гробницы Уни. Здесь использованы некоторые из её реконструкций (http://www.umich. edu/~kelseydb/Publications/spring2000/abydos.html).

22\ Т.е. «Молода сила Мерий-Ра». Это имя ставит носящего его под покровительство царя Пепи I, при котором Уни, кажется, завершал карьеру.

336

WNJ, соответственно, было «малым именем». Поскольку текст написан от «малого имени», Уни обращается к живым как живой, из земной реальности. Кроме того, Уни вовсе не был homo novus, будучи старшим сыном визиря эпохи правления царя Тети. А то обстоятельство, что «биографическая» надпись не упоминает те высшие должности, которые приписаны к его «высокому имени» в надписи внутри гробницы,позволяетснекоторойдолейвероятностиполагать,чтобольшой «биографический» текст был заказан и создан задолго до кончины, но по достижении прочного высокого статуса в окружении царя.

Стоит сказать несколько слов об изначальном местонахождении «биографической» надписи. Сама гробница была выстроена на холме, который как бы доминирует над священным участком некрополя, такчтопостройкабылаувсехнавиду.Усеверногоугла,ссеверо-вос- точной стороны у внешней части стены была пристроена так называемая «часовня», помещение, где располагалась «ложная дверь», архитектурно представляющая выход из Инобытия в мир света. Таким образом, вход в «часовню» был обращён на самый восход солнца. За входом в «часовню» располагалось нечто вроде переходной среды, где живые служили ушедшим в иной мир. Большая и пространная надписьУнибыларасположенанавнешнейстене«часовни»,слеваот входа. Так архитектурно изящно было показано, что текст есть нечто лежащее между двумя сторонами, вступающими в общение.

337

Сам текст оформлен как речь, с которой Уни обращается к живущим по эту сторону бытия: «Первый положением, распорядитель Верховья и прочая, и прочая, — говорит он»23. Иными словами, форма текста предполагает, что обращаясь к этой надписи, внимая ей, читающий общается с самим Уни. Но это едва ли можно принять на веру. Текст очень сложен композиционно, при его составлении использован язык, по своим моделям далеко отстоящий от разговорного, но при этом уже есть стилизация речи под обычную песенку. И хотя в рамках композиции события жизненного пути развёртываются линейно, можно обнаружить то, что можно было бы назвать «авторскими отступлениями».

Определённо, текст создавался мастером слова, приобретавшим опыт годами и наследовавшим прежним поколениям учителей. Однако при всей своей искушённости и опыте, инициатор этого текста не имел права транслировать себя в своё произведение. Ибо содержанием этого текста были не его эмоциональные переживания, а личность

23\ Знаки этой колонки текста (на иллюстрации самая крайняя справа) обращены лицом к остальным колонкам надписи, что добавляет эмфазу обращению Уни к читающим.

338

другого. Следовательно, суперзадача инициатора текста состояла в создании образа «автора». И если сам он играл известную социальнуюрольпоотношениюктексту,тосозидаемоеим«авторство»было уже литературной конструкцией.

«Авторство», формировавшееся в египетских текстах этой стадии, означало появление литературного героя: автор как образ, автор как часть композиции... Получалось, что тот, кто собирал и формировал текст, вовсе не обращался в нём к «читателям», само присутствие его личности в данном случае было под запретом, было неуместным, не принималось социумом. В дальнейшем это «родимое пятно» культовых текстов будет существовать всю историю египетской литературы, которая не будет знать открыто проявленного и принимаемого социумом авторства.

Внекоторых«жанрах»,например,вCBA.J.T «поучениях»,древнейших текстах дидактической литературы, которые появились, по-ви- димому, не позже первого десятилетия XX в. до н.э., имя «автора» являлось обязательной частью названия произведения. Однако такое «авторство» не имело ничего общего с подлинным инициатором текста, который часто жил на несколько столетий позже «того мужа», которому произведение приписывалось. Авторство, как креативная роль, осознавалось в египетской культуре текста и, сколько можно судить, высоко оценивалось, но ...

Сама «дескрипция авторства» родилась как литературная конструкция,будучивстроенавобразглавногоперсонажапроизведения. Автору-инициатору текста не было места ни в начале, ни в концовке произведения. Последние строки содержали, как правило, имя переписчика данной копии в книжном клише, колофоне: «Вот и всё, от начала до конца, в соответствие с тем, что было найдено в рукописи писцом, чьи пальцы искусны имярек».

Таким образом, египетская дескрипция авторства предполагала, что содержание текста исходит от центрального персонажа произведения, а форма, стиль и тому подобное — это «работа», предмет ремесла и в данном случае она занимает маргинальную позицию24.

24\ Подобная же система оценок применялась египтянами и к изобразительному творчеству, будь то живопись или скульптура. Труд художника оценивался с учётом физической нагрузки работы, эмоционально-эстетиче- ская составляющая творчества принималась per se. Предполагалось, что автор себя в произведение не транслирует, так как оно есть форма служения, часто сакрального.

339