Материал: assiriologiya_amp_amp_egiptologiiya-SPBU

В культовой сфере текст — это среда, в которой, в частности, актуализируется имя как субъект формальной реальности; художественный текст представляет имя и образ как объекты эстетического отражения, актуальность которых — в их субъективной ценности. Каждый из интерпретаторов такого текста включается в опыт личностной, индивидуальной картины мира, предметом коммуникации становится опыт субъективных оценок, частных аспектов мироописания. Иными словами, художественный текст в акте интерпретации позволяет как бы заимствовать личность, транслируемую автором, и тем самым создать у себя новый опыт субъективной картины мира.

Текст был преобразован в среду, коммуникативным содержанием которой стала сиюминутная ценность земного существования при неизбежном конфликте с миром окружающих людей и миром богов. В «Злоключениях Синухета» этот конфликт описывается через ограниченность человека в видении судьбы, определённой богом, в божьем водительстве по жизненным невзгодам, до срока противостоящем собственному разумению человека. Так раскрывается перед нами один из самых важных вкладов среднеегипетской «литературы разочарований» в универсальный текст древнего Восточного Средиземноморья, к сфере которого принадлежат многие основополагающие произведения мировой классики.

Преобразование текста в плане содержания вызвало к жизни и новыекомпозиционныеформы.Нараннихэтапахизучения«Злоключений Синухета» неоднократно отмечалось, что в рамки жизнеописания, так схожего с культовыми «биографиями», составитель текста ввёл весьма обширные пассажи: пространный царский энкомий в поэтической форме, полный текст письма царя к Синухету, победную песнь, весьма эмоциональную молитву к богу. Подобный приём выстраивания сложной композиции можно легко обнаружить ещё в жизнеописаниях эпохи конца Старого царства, описанных выше на примере «биографии» Уни. В состав текста уже тогда включали подлинные копии царских указов, эпистол и даже незамысловатые песенки, чем-то напоминающие современный армейский репертуар.

Однако forma mutata mutatur substantia “измененная форма ме-

няет существо дела” (т.е. с изменением формы меняется и содержание): в культовых жизнеописаниях такие вставки являлись анафорой, возводившей повествование к формальной реальности земного бытия;визящнойсловесностиСреднегоцарстваэтоттропсовременные исследователи стали связывать с проблемой жанровой дефиниции

350

произведений. При описании проблематики отмечают «размытость» границ жанра, его «ускользание» и даже заговорили о жанре как о структуре, формируемой из «субжанров».

Это положение в значительной степени является результатом аналитической ошибки. Само описание «жанр» достаточно широко и представляет, по меньшей мере, три разных аспекта: жанр как метод современного литературоведческого анализа, преимущественно классификационного; жанр как устоявшаяся художественная форма в каждой данной культуре литературного текста; жанр как творческий приём, используемый инициатором текста для управления вниманием и отражением авторов-интерпретаторов. По крайней мере, между первым и последним из перечисленных аспектов нет прямой корреляции, поскольку речь идёт о совершенно различных формах актуализации текста, о разных формах его существования.

Пока что представляется очевидным, что культуре литературного текста в Древнем Египте не был свойственен столь высокий уровень рефлексии над произведением, который потребовал бы чётких жанровых границ. Жанр как троп, по-видимому, не играл принципиальной роли в акте интерпретации текста изящной словесности40.

Для форм дидактики и собственно художественного произведения существовали довольно расплывчатые дескрипции CBAJ.T «поучение» и CDD «повествование», но представить их как троп, необходимый для адекватной интерпретации содержания текста, безоговорочно едва ли возможно. Складывается впечатление, что для самих египтян это были описания номенклатурного характера, не накладывающие принципиальных границ на содержание. А поскольку жанровая дефиниция не была представлена имплицитно в текстах изящной словесности, то любой современный анализ в этом направлении будет создавать содержание, чуждое египетскому произведению.

При описании проблемы мне представляется более адекватным использовать дескрипцию «творческий фонд». Здесь под этим подразумевается обращение инициатора произведения к различным текстовым формам в рамках универсального текста, что предполагает формальную и субъективно-творческую сегментацию этого последнего. Иными словами, вместо структуры «субжанров» (отношение

40\ Такое положение обнаруживает себя ещё и в первой книге «Поэтики» Аристотеля, который как будто был чужд самой дескрипции «жанр» как содержательно-формального целого и утверждал примат формы (метра) над содержанием при авторской атрибуции.

351

которых к актуальному существованию текста сомнительно, коль скоро они суть продукт формальной классификации) мы получаем систему реплик, обращённых к устойчивым текстовым формам, организованным субъективно-творческими связями. Такой подход переводит описание проблемы из жанровой классификации в сферу тропики.

Собирая общую композицию произведения, инициатор обращается к некоему фонду текстов, например, к эпистолярной документации, и, выбирая нужную форму, наполняет её теми содержательными связями, которые соответствуют его творческой задаче. Таким образом, перед интерпретатором оказывается уже не письмо формально и содержательно, а троп, управляющий восприятием развития повествования.

В ином аспекте предстаёт проблема жанровой дефиниции при рассмотрении среднеегипетских текстов, близких по содержанию к произведениям так наз. «пророческой литературы». По отношению к египетским текстам, художественным или документальным, такая дескрипция весьма условна, поскольку общество Древнего Египта не знало пророчества как движения или социальной роли. Мы также располагаемпрямыми свидетельствами того,что египтяне не относились всерьёз к «одержимым духом» на Ближнем Востоке и их пророчествам, но хорошо умели использовать их влияние.

Более того, в лексиконе египтян как будто не было слов ‘предсказывать’, ‘пророчествовать’ и т.п. Единственная близкая к этому лексема CRJ буквально означала ‘передавать, сообщать, общаться’. Неджес Неферти, например, говорит перед царём Снофру, пожелавшим узнать будущее: «мне не свойственно сообщать о том, что не приходит»41.

Описание этого события мы встречаем в художественном тексте, носящем название «Пророчество Неферти», который сохранился на папирусе pHermitage 1116B, названным также открывшим его В.С. Голенищевым «папирусом №1 Санкт-Петербурга».

41\ Подобные речения о будущем, как это описано в некоторых современных «Неферти» текстах, могут быть сделаны только по воле царя и в его присутствии. В «Должностной инструкции визирю» (эпоха правления Тутмоса III) указано, что любые знамения должны быть сокрыты в тайне и рассмотрены в присутствии высшего должностного лица. Пророчества и толкования чудес ни в коем случае не могли быть частной инициативой в Египте.

352

Совершенно очевидно, что сам акт открытия событий будущего в данном тексте есть авторский вымысел, поскольку произведение было создано не раньше лет единоличного правления царя Сенусерта I, так что инициатора текста отделяло от эпохи царя Снофру более 500 лет. Таким образом, перед нами едва ли не первый в мировой литературе пример художественной фантастики, обращённой вспять. Творческую задачу автора можно представить как формирование «исторического мифа», в котором эпоха идеального прошлого соединяется с ожиданиями от настоящего через описание целой серии ярких картин конца света.

Для утверждения позитивного в эсхатологических описаниях «эпохи между времён» (египетского варианта «осевого времени» Ясперса?) инициатор текста и создаёт литературную конструкцию «пророчества». Здесь чрезвычайно важно отметить, что акт открытия событий будущего и сама роль «пророка» не вводятся в текст как авторские приёмы, определяющие жанр. В содержательном плане этого произведения уже сравнительно давно обнаружен гипертекст с отсылками в так называемую «литературу разочарований», из которой только, пожалуй, «Речение Ипувера» может быть представлено как «пророческое».

Между тем, «Пророчество Неферти» переписывалось и сохраняло свой круг читателей ещё и в ту эпоху, когда египетская культура

353

текста вступила в регион Восточного Средиземноморья (XV–XIII вв. до н.э.), поэтому весьма вероятным было бы включение этого произведения в универсальный текст, формировавшийся в среде литературных контактов Египта, Месопотамии, городов Финикии и Анатолии. Соответственно, литературная конструкция «пророка» и «пророчества», появившаяся в авторских художественных текстах Египта, могла бы предоставить условия для гипертекста, сформировавшего «пророческую литературу» древнего Ближнего Востока42, а затем и само пророческое движение гораздо более позднего исторического периода.

Возможно, с эпохи XV-XIII вв. до н.э. в регионе Восточного Средиземноморья нам следует отсчитывать развёртывание новой реальности, когда именно текст стал определять формы и скорость социальных процессов и отдельных событий.

Раскрытие событий будущего в авторских произведениях среднеегипетской литературы, будучи тропом для создания исторического мифа, далеко не всегда использовалось для формирования позитивной интерпретации. По меньшей мере, один раз этот художественный приём был введён в произведение, содержательно близкое европейскому жанру бурлеска, изображающему­ высокое и божественное комичным, обнаруживающему инверсию шкалы ценностей в социокультурном опыте.

Текст, получивший название «Царь Хеопс и чародеи», представлен в рукописи pBerlin 3033, но, увы, не

полностью, — мы не можем познакомиться ни с началом, ни с за - вершением произведения, которое было создано, по-видимому, в

42\ Древнейшие пророчества в Передней Азии (на аккадском языке) засвидетельствованы в письмах из Мари (Сев. Сирия), XVIII в. до н.э. (Malamat A. A Forerunner of Biblical Prophecy / Ancient Israelite Religion. Ed.: P.Miller,P.Hanson,andS.D.McBride.Philadelphia,1987.P.33-52;HuffmonH.B. AncientNearEasternProphecy/AnchorBibleDictionary.V.5(1992).P. 477-482; Nissinen M., Seow Ch.-L., Ritner R.K. Prophets and Prophecy in theAncient Near East. SBL, 2003).

354