46
История и современность 1 /2006
Базовые ценности и абстрактные графемы
Л.М. Смирнов
Вопрос «кто мы?» из относительно праздного или чисто познавательного превращается во все более жизненно важный. В связи с этим к концу ХХ века заметно усилилось и постоянно возрастает внимание к природе человека и, в частности, к природным основаниям относительно небольшого списка представленных в сознании всех его конечных предпочтений и допустимых способов их достижения - базовых ценностей. Проблема благополучия жизни людей на Земле все настоятельнее требует уточнения их роли, а также ограничений, вытекающих из природы человека, на его устремления, поведение и действия. Человечество вполне созрело, чтобы думать в масштабе биосферы и экосферы и, исходя из этого, соответственно уточнять свою систему ценностей. Однако, в отсутствие сиюминутной угрозы, говорить о готовности людей к пересмотру даже не списка (он, видимо, заметно ограничен природой человека), а иерархии и содержательного наполнения своих базовых ценностей в масштабах, сопоставимых, к примеру, с теми, что должны были сопровождать переход к земледелию и скотоводству, имеющиеся у нас данные не позволяют.
Число людей на Земле, превысив на рубеже веков 6 миллиардов, за прошедшее столетие увеличилось в 4 раза. Относительно благополучно при этом живет только «золотой» миллиард. Опираясь на достижения естествознания, человек, с некоторой оглядкой на возможность экологической катастрофы, наращивает перенаправление все более заметного количества ресурсов планеты на реализацию ограниченного набора своих базовых ценностей (включая и традиционные, и ценности приемлемой обществом модернизации). Естественно, при этом он не может не воспроизводить все более углубляющиеся проблемы продолжения собственной жизни в приемлемых условиях. Трудно не согласиться с тем, что людям «…пора в поисках конечных смыслов обратиться к вещам более важным, чем они сами» (Sperry 1975: 257). Что же на сегодняшний день, исходя из данных эмпирических исследований, можно сказать о базовых ценностях, о распространенности их приятия, содержательном наполнении, об их внутренней природе и связи с природой внешней?
Господствовавший на протяжении большей части ХХ века в социальных науках взгляд на то, что активность людей за очень редким исключением определяется только культурой (передается воспитанием), которая автономна от всего биологического (природного) оснащения человека, все чаще стал подвергаться законным сомнениям. (Для исследования ценностей из принципа чисто культурной детерминации социального поведения вытекает следствие - фиксация только распределения сознательно принятых базовых ценностей, или спекуляции о гипотетических размерностях ценностей или культуры без возможности проверки полноты охвата).
Нисколько не умаляя роль культуры в определении поведения людей, нельзя забывать о том, что она в своем возникновении не абсолютно автономна, а в чем-то ограничена биологическим, генетически закрепленным оснащением, особенно в области приемлемости предлагаемых форм. Кроме того, история конкретно сложившейся культуры одновременно в итоге есть закрепление удачных попыток организации наиболее эффективного взаимодействия сообщества со средой. Каждая культура в результате закрепляет свой способ организации взаимодействия с природной средой, опираясь на природу человека и учитывая специфику соответствующего вмещающего ландшафта. Однако закрепление удачных способов не означает оптимальных, что легко обнаруживается при изменении условий.
В результате синтеза заметно пополняющихся баз данных полевых и сравнительных исследований этнографов, антропологов, лингвистов и внимательного анализа того, что, в принципе, может претендовать на звание человеческой универсалии, становится ясно, насколько их много, даже только с точки зрения культурной антропологии (Brown 1991). Как и то, насколько диапазон наблюдаемого поведения людей - уже предположения о чистой произвольности. Работа по установлению человеческих универсалий продвигалась бы быстрее, если бы многие специалисты, собиравшие в поле данные среди представителей разных народов и культур, не были, в силу полученного образования, нацелены, прежде всего, на поиск специфики и отличий культур. Можно встретить даже такое оправдание: то, что является общим для всех, можно изучать и дома, без полевых и сравнительных исследований. конечно, можно, но нужно доказать или хотя бы показать, что нечто действительно обо всем.
Сделав упор на поиск устойчивых особенностей в ценностной сфере, на поиск универсалий в природе этой устойчивости, мы, не забывая и о специфике больших групп населения, неизбежно приходим к необходимости общепсихологического подхода. Отметим, что и при объяснении и интерпретации наблюдаемых данных во многих социальных науках явно, а чаще неявно, опираются на и исходят из справедливости существования общепсихологических, то есть присущих всем людям, характеристик людей.
Действительно, к примеру, есть всего два источника наших знаний об огромном, обычно именуемом «доисторическим», периоде в жизни людей на Земле, то есть до появления дошедших до наших дней памятников письменности. Нельзя не отметить, что все эти крохи материальных следов (первый источник), да и аналогии с жизнью групп охотников собирателей (которых в XIX и XX веках в Африке, Азии, Латинской Америке и Океании обнаруживают не только колонизаторы, прагматично настроенные на освоение ресурсов, или миссионеры, догматично настроенные на приобщение туземцев к «истинной вере», но и исследователи - второй источник), были бы совсем бесполезны в попытках как-то воссоздать картину жизни людей далеких эпох, если не признавать открыто или хотя бы не подразумевать существования известного постоянства, целостных структур, организующих любое сообщество людей. Иными словами, интерпретация многих данных была бы просто невозможна без признания наличия некоторой устойчивой природы человека. Именно опора на подразумеваемые при этом универсалии позволяет нам по отрывочным сведениям составить хотя бы некоторое представление о целостности, о жизни людей в те времена, которые не смогли, скорее, в силу используемых материалов, а не в силу отсутствия своей культуры оставить нам сколько-нибудь детальных сообщений о специфике своей социальности, культуры и ее воспроизводства, об используемых символических формах.
Многие природные, детерминированные геномом, врожденные людям особенности вовсе не обязательно должны быть «животноподобными», хотя бы уж потому, что заметная их часть, особенно с точки зрения возможностей символизации (усвоения языка, культуры), может и должна быть типична только для вида «человек» (homo sapiens sapiens). Не исключено, что многообещающая при своей заявке позиция социобиологии, все же не отошедшей от жест-кой дихотомии - природа и не зависимая от нее культура, - изначально ограничившей свой анализ генетических корней социального поведения только общим и человеку, и животным, привела к тому, что их объяснения оказываются крайне интересны для интерпретации поведения животных, но пока мало что изменили в понимании социального поведения людей.
Построение единых принципов познания для естественных и гуманитарных наук было одной из далеких целей разработки своей системы еще у Р. Декарта. Единства подходов в познании пока не достигнуто. И. Кант в своих «критиках» жестко поставил вопрос о том, что наличие универсальных принципов и необходимости лежит в самом человеческом разуме. Они для Канта знаки проекции порядка, идущего от разума, а не принадлежат миру вне него, хотя здравый смысл обычно помещает их именно туда.
Попытки построить социальные дисциплины по образу естественных наук (а если быть точнее, обычно по схематичному, заметно упрощенному, а значит, и неизбежно искаженному образу, который имеют о них гуманитарии) невольно приводят к поиску особых способов описания и вычленения социальных явлений и феноменов, событий и поведения. Стараются в ходе таких попыток остановиться только на таких характеристиках и элементах, которые позволили бы построенные затем высказывания о закономерностях, связях между ними однозначно толковать либо как истинные, либо как ложные. Уже из-за этого складывающаяся картина очень не полна и мозаична, а рассматриваемые элементы не обязательно самые существенные для людей.
Естественно, социальные явления, их ход хотелось бы социологам и обществоведам, как и представителям многих других наук, уметь более или менее точно предсказывать. Однако уже исследования логиков показывают, что ряд высказываний о будущих событиях (а предсказания и являются примерами таких высказываний), когда возможно вмешательство людей, не укладываются в рамки классической двузначной логики, а требуют для описания их истинности введения многозначной логики. Еще Аристотель в главе «Об интерпретации» говорил, что утверждение о победе одной из сторон в завтрашнем морском сражении, сегодня может быть отчасти истинным, отчасти ложным. Об истинности такого рода утверждений нельзя высказаться однозначно. И связано это с наличием активности людей, принципиальной возможности творческого акта, хотя не обходится и без многих чисто реактивных действий.
Рассмотрим высказывание «через месяц планета Земля окажется в такой-то определенной точке своей орбиты». Расчеты такого рода специалисты по небесной механике научились проводить с высокой точностью, однако нельзя исключить того, что, хотя и с малой вероятностью, активность людей может вмешаться в ход, казалось бы, чисто механического движения. К примеру, одновременный взрыв нескольких водородных бомб на одной из сторон земного шара вполне может придать Земле такой импульс, что внесет коррективы в орбиту планеты (да к тому же в дополнение к эффекту «ядерной зимы» может сделать разреженной атмосферу, оставив заметную ее часть на старой орбите).
Однако и помимо активности людей, которая в отдельных случаях могла бы стать самоубийственной, только сил природы вполне достаточно, чтобы Земля резко изменила орбиту, к примеру, после столкновения с каким-либо космическим телом вроде часто описываемого в фантастике крупного астероида. Впрочем, маловероятное появление космического «странника» не так уж и обязательно для не менее серьезных для жизни на Земле последствий. Достаточно идущих на самой Земле без вмешательства людей естественных процессов.
Например, при очень крупном извержении прибрежного вулкана вследствие попадания больших масс морской воды в образующуюся большую трещину (относительно недавний пример реальности извержения такого рода - вулкан Кракатау) мы рискуем оказаться свидетелями взрыва, вполне сравнимого по мощности со всеми накопленными запасами ядерного оружия людей, и столкнемся с соответствующими последствиями. Одна из такого ряда катастроф - взрыв после извержения вулкана Санторина на острове Фера (около XV в. до н. э.) смыл 20-метровой волной налаженную, с высоко развитой культурой жизнь на острове Крит, что, видимо, предопределило угасание Минойской цивилизации.
Социальная же жизнь пронизана активностью реализующих свои ценности людей, и уже только потому она во многом принципиально не может быть хорошо предсказуема. Попутно такая ситуация способствует укреплению позиции о резком разделении природы и культуры. Основная причина непредсказуемости социальной жизни, на наш взгляд, состоит в том, что имеется неопределенность в принятии ряда очень важных решений (выборов из альтернатив), которые только будут приняты разными людьми. Некоторые философы утверждают, что даже заметное продвижение в социальном познании, когда кто-то на основе своих новых «полных» знаний закономерностей развития общества будет готов дать достаточно точный прогноз действий многих людей в будущем, не сможет отменить этой основы для неопределенности. Действительно, теперь «знающий» сам будет перед выбором: вмешиваться ему или нет, как и в какой мере, призывать ли других изменить ход событий - все это будет зависеть от разделяемых им ценностей. И тогда неопределенность, в принципе, не исчезнет, хотя знание его базовых ценностей может помочь эту неопределенность снизить, так же, как знание жизненных принципов людей, разделяемых культурных норм и установок помогает нам в повседневности делать немало сбывающихся предсказаний поведения окружающих.
Оценки и на их основе выбор решений следует рассматривать как проявление духа, а не голого рационализма, они есть акт обращения к ценностям (иногда неосознанно, иногда как само собой разумеющееся), и даже в случае рациональных и прагматичных решений политиков или бизнесменов не обходится без обращения хотя бы к одной ценности - власти или пользы.
И все же, если не рассматривать действий, обязанных новизной прогрессу техники, а обратиться к тому, к чему стремятся, чего добиваются люди, в поступках людей «ничто не ново под луной». Конкретных решений, их последовательностей и сочетаний может быть много, но опирающееся на них реально наблюдаемое поведение почему-то укладывается в некоторые пусть широкие, но жестко заданные русла. Если бы все решения были, действительно, безгранично произвольны, то мы имели бы гораздо более широкое разнообразие репертуара поведения людей. Однако ни принимаемые решения, ни наблюдаемое поведение не нарушают того порядка, который присущ людям и определяется границами, задаваемыми их биологическим оснащением. Понимание логики этой организации порядка не приходит как результат чисто логического или рационального вывода и, может быть, поэтому называется мудростью.
Выстраивая вербально и образно свою картину мира, ментальную «модель» реальности, многими и сегодня наивно принимаемую за саму данность мира, человек руководствуется, скорее, готовыми символическими формами, а не требованием ее полноты или аргументами, пробивающимися из действительности и выражающими линии ее упорядоченности. Чтобы психическая модель мира оказалась для людей полезной, она в каком-то смысле должна быть адекватна по крайней мере задачам выживания. Человек имеет «потребность» в структурировании окружающего, в обладании целостной, максимально обобщенной и, тем самым, законченной картиной, объясняющей как сам мир, так и образ жизни, природу других людей и т. п. Причем в массе эти объяснения не обязательно развернуты и четко сформулированы; в лучшем случае это мало связанный набор принципов и соответствующих «притч».
Мы уже подчеркивали, что человеку важна уверенность в обладании верной целостной картиной видения окружающего его мира. Основательное словесное изложение комплекса реальности с до-исторических времен давал миф. И сегодня человеку вследствие мозаичности добываемых знаний не получается синтезировать действительно научное, а не мифическое представление о мире в целом, в том числе и о себе самом. В качестве реакции на эту ситуацию появились даже высказывания о закате роли научного и, прежде всего, естественнонаучного познания в создании картины мира людей. Хотя нельзя не отметить, что роль самой науки, особенно благодаря распространению мифов о ней средствами массовой информации, несомненно, падает и из-за трудностей понимания последних достижений не специалистами, и из-за невозможности дать целостную, а не мозаичную, с огромными пробелами картину массовому сознанию. На этом фоне не может не активизироваться никогда не исчезавший канал мифического и мистического способа обобщения.