Другой способ создать у человека иллюзию полноты его картины мира, широко практикуемый культурой любой цивилизации (поначалу, может, только на уровне вождя, властной элиты), заключается в том, чтобы снабдить его принципами, стандартами, достаточно универсальными для оценки либо любой ситуации, либо широкого спектра ситуаций. В сфере сознания это тщательно, при опоре на природу человека веками отработанные в культуре терминальные и инструментальные базовые ценности.
Для индивида базовые ценности выступают как его собственные конечные предпочтения. Поэтому культура не может предлагать произвольный список, базовые ценности, чтобы стать действенными, не могут не опираться на природу человека. Основания самих ценностей бесполезно искать в сознании, они коренятся в специфически человеческой биологии, приобретенной в ходе эволюции человека, в специфике развития у него социальности, в том неосознаваемом психическом, которое исторически было предшественником его сознания. 1,5 миллиона лет охоты и собирательства не могли пройти бесследно.
Можно вспомнить, что уже С. Кьеркегор в своем известном анализе свободы человеческого выбора (в работе 1843 года: Или-или. - М., 1993. - с. 205-207) старался показать, что все базовые принципы этики должны быть индивидуально выбраны без какого-либо критерия. Не вытекая логически из какого-то человеческого стандарта, они для каждого необходимо абсолютны и, по его мнению, высказанному в последующих работах («Страх и трепет» и др.), от Бога. После осмысления идей Дарвина, Менделя и Юнга, последних данных лингвистов, антропологов и генетиков есть все основания сказать: истоки базовых ценностей надо искать в природе человека. Культура предоставляет только определенные средства их выражения.
Ограничения на возможный список базовых ценностей связаны с генетически закрепленными допустимыми пределами (признавать которые не очень приятно) на пути развития сознания людей. Пределы, которые можно выявить при внимательном рассмотрении того, как люди познают мир, постоянно наталкиваясь на одни и те же «вечные проблемы», сколь оказывается труден синтез накапливаемых знаний. А также при рассмотрении того, от чего человек испытывает радость и удовлетворение в своей жизни, чему огорчается, от чего испытывает гнев и страх, независимо от разнообразия культурного багажа, социальных условий и воспитания.
Учитывая специфику нашего сознания, наука, как одно из подразделений культуры, так же приспосабливает свою репрезентацию реальности к ограниченным возможностям познания человека и для сокращения избыточности идет тем же понятным для человека путем. Целостное описание сводится к формулировке достаточно универсально действующих принципов. С появлением телевидения все большее значение в навязывании большим массам населения «нужных» форм наполнения содержанием отдельных ценностей вместе с попытками дискредитации других (обычно из традиционалистского ядра) играет тиражирование мифов, типажей, стереотипов.
Людей во все времена не покидает надежда, что за внешней случайностью событий, за сложившимся ходом истории людей скрыты пока еще им мало известные, однако какие-то ясные и четкие правила, закономерности, делающие никем не предсказываемый, но реально наблюдаемый ход событий неизбежным. Долгое время источником стабильности социальной жизни признавалось то или иное все ведающее высшее божество. Однако для объяснения того, что результат в виде реальной жизни никогда не совпадает с планами отдельных людей, нет необходимости обращаться к загадочной, неизвестной воле богов, достаточно факта наличия активности реализующих свои ценности многих людей, которая, как правило, мало согласована, а иногда и разнонаправлена.
Э. Дюркгейм, стараясь строить социологию по образу естественных наук, исходил из идей крайней социологизации. Все в человеке и его поведении определяют социальные условия и соответственно культура. Выбор отдельного человека, индивида оказывался заранее предрешен и выпадал из рассмотрения. Так, в классической работе «Самоубийство» он впечатляюще показал, что столь, казалось бы, глубоко индивидуальный акт имеет мощную социальную предопределенность. Нельзя при этом не отметить, что тщательная проверка через 30 лет тех закономерностей, которые он описал в своей работе как незыблемые, не подтвердила их новыми материалами о самоубийствах.
М. Вебер же настаивал на обращении к парадигме действия, согласно которой социальные явления - итог действий индивидов, агрегированный результат их активности. Действие же каждого предопределено его духом, психологией, детерминируется его мотивацией, которую наблюдатель, как такой же носитель духа, в состоянии понимать. В одних и тех же условиях люди с разной мотивацией будут вести себя по-разному.
Регуляция активности людей включает многие элементы, среди которых выделяется роль принятых, разделяемых данным человеком разнообразных диспозиций. В эксперименте можно выявить ряд диспозиций разного уровня универсальности и обобщенности. Например, в полевых работах социологов фиксируются разделяемые человеком базовые ценности, принятые им социальные установки, нормы поведения, сложившиеся предубеждения и т. п. Однако существует «вечная» проблема расхождения выявленных диспозиций и реального поведения. Действительно, с одной стороны, наличие диспозиции является необходимым, но не достаточным условием конкретного поведения, последнее определяется и другими факторами, часто ситуативными. С другой стороны, полученные в опросе данные о диспозициях нередко оказываются смещены разного рода представлениями о социальной желательности и «политкорректности» отвечавших, напором обсуждения в СМИ и т. п. К тому же не всякая готовность действовать определенным образом осознается адекватно.
Базовые ценности, разделяемые человеком, несомненно, важная часть его субъективного опыта. Есть, однако, очень серьезные проблемы достижения объективности любых проверок того, что связано с субъективным опытом. Кто и как может убедиться в реальности содержания образа, вызванного словами (рассказом, поэмой и т. п.)? Только со слов пережившего это.
Есть несколько причин, по которым язык имел и будет иметь особое значение для изучения природы человека, в том числе и как форма выражения его конечных предпочтений. Во-первых, это истинно видовое свойство, уникальное по существу для человеческого вида, часть нашей общебиологической оснащенности, наследуется с малыми вариациями среди людей, за исключением довольно серьезной патологии. Во-вторых, язык - мощный и посредник, и носитель мысли, намерения, что сказывается на регуляции действий и социальных отношений. И, наконец, для обладателя сознания немаловажно, что язык относительно доступен для изучения. Уже Декарт и его последователи отмечали, что использование языка инновационно, не ограничено, относительно свободно от контроля внешними стимулами или внутренними состояниями, при этом логически связано и соответствует ситуациям, оно порождает мысли и переживания у слушателей. Нормальная речь - это не просто повторение уже слышанного, а производство новых лингвистических форм. Тут и серии случайных попыток (особенно у ребенка), соответствующих ситуации, которая их вызвала, но не определила. Н. Хомский (1988) различает знание и использование языка. Например, два человека знают произношение, принятое в некотором языке, значения слов, понимают структуру предложения - знания идентичны. Но один - поэт, а другой говорит клише, как и многие. Поэтому способность использовать язык, в принципе, можно развить без изменения его знания. Ребенок, изучающий язык, имеет интуитивное понимание ряда концепций, таких, как физический объект, человеческое намерение, его нарушение, причина, цель и т. д. Они создают систему опоры для мысли и языка и общи всем языкам в мире. Хотя конкретные языки могут отличаться в значениях сходных конструкций. О том, сколь эта система отсчета может изменяться под влиянием опыта и культуры, можно дискутировать, однако несомненно то, «что пополнением словаря руководит богатая и инвариантная концептуальная система, которая априори любому опыту».
Опыты по обучению животных (гориллы, шимпанзе, особенно бонабо, орангутанги) некоторым рудиментам языка человека нельзя с точки зрения достигаемого уровня овладения и особенно продуцирования назвать успешными. Однако их результаты очень важны с другой точки зрения. Да, до того как этих животных стали обучать люди, они и не пытались использовать, пусть нетвердо, символы. Но сами факты достижения ими в ходе кропотливой работы хоть какого-то уровня овладения символами свидетельствуют о том, что природа этих животных, а не только человека, не стоит непреодолимым барьером для использования символов, их биологическое оснащение допускает такую способность. Тут для животных в каком-то смысле обнаруживается своего рода «зона ближайшего развития» (термин Л. С. Выготского). И при каких-то условиях их эволюция могла на основе уже имеющегося у них биологического оснащения пойти дальше - может, плавно, а может быть, и сделав резкий скачок в использовании символов.
Похоже, что ребенок приступает к заданию овладения языком, обладая богатой концептуальной системой отсчета, а также богатой системой принятых положений о звуковой структуре и о более сложных высказываниях. Они составляют часть человеческого биологического оснащения, которое должно быть разбужено опытом и должно быть отточено и расширено в ходе взаимодействий ребенка с людьми и материальным миром.
Иногда биологи говорят о «языке» животных, имея в виду их систему коммуникаций. Язык же человека гораздо больше, чем просто система коммуникаций. Он используется для выражения мыслей, для установления межличностных взаимоотношений и вне чисто коммуникативных задач, например, для игры и еще многого другого. В отличие от упрощенных, искусственных языков, имеющих максимально четкую и простую структуру, естественный язык, которым легко овладевает ребенок (или аналог которого развивают слепые или глухие при малейшей внешней стимуляции), имеет более сложные концепции и принципы. А ребенок, как показали специалисты, и без обучения овладевает этими сложностями. А как убедиться в реальности не осознаваемых человеком вещей, к примеру, архетипического и т. п., а не тех, что, согласно Фрейду, были ранее вытеснены из сознания, а затем, проявляясь в его снах, в замеченных другими оговорках или будучи специально выявленными в ходе терапевтической работы (анализа), впоследствии могут быть хотя бы частично возвращены обратно в сознание?
Выходя в рассмотрении чего-либо на уровень психики, включая и сознание, и неосознаваемые области психического, нередко забывают о некой несимметричности. Если мир духовный, которым так гордится человек, убрать, то мир реальный будет и дальше существовать и ничего в нем не изменится, за микроскопическим исключением - не станет действий интенциональных, исходящих из мира духа. Действий, сводящихся пока только к легкому перенаправлению, и то не всегда с точки зрения собственной экологии успешно, потоков уже существующих процессов, что для жизни на Земле в целом оканчивается обычно уменьшением ее разнообразия, хотя на время и увеличивает комфорт для части людей.
Упомянем такую крайнюю точку зрения, что никакого реального мира, доступного или плохо доступного познанию, вообще не существует (ведь достаточно закрыть глаза и мир исчезнет), как еще один пример одной из «вечных» проблем, которые порождены и все время воспроизводятся, скорее, ограниченностью (заданной во многом глубинными структурами языка) логики рассуждений человека. Иными словами, логикой мира его духа: ведь только этот мир озабочен этой проблемой. Эта проблема воспроизводится несмотря на ряд успехов познания реалий мира. В существовании таких проблем, видимо, еще одно указание, сродни кантовскому, на несоответствие данности вне сознания и репрезентации реальности в сознании. А также напоминание о необходимости для людей посредничества в этом процессе различных символических форм, когда видится не реальность сама по себе, а то, к чему подготовлены все мы в ходе воспитания в широком смысле. Такая подготовка, впрочем, при всем разнообразии подходов и методов педагогических воздействий, не может противоречить априорному, архетипически организованному порядку, о котором говорил Кант, и успеха в ней добиваются только при опоре, не всегда ясно выраженной, на этот порядок.
Несмотря на все трудности, попытки эмпирического изучения ценностной сферы сознания людей не прекращаются. Повседневный опыт подсказывает нам, что реально существует целостность, единство природной и духовной жизни людей. И, несмотря на кажущееся разнообразие подходов и соответственно многообразие граней, которые может описать исследователь этой целостности, можно в качестве гипотезы исследования предположить, что есть ограниченный набор типов структур, такое единство описывающих. Пока еще не разработаны методы, которые, к примеру, учитывали бы нелинейность мира или описывали самодействие, что для полноты описания целостности в будущем станет необходимо, а пока почти все имеющиеся методы снижения размерностей линейны. К тому же человеку, который, может, даже и сам ведет исследования одной из граней, представление результатов о других гранях реальности только через линейные связи и кажется убедительным.
Перейдем к обсуждению полученных нами в целом ряде комплексных исследований ценностной сферы данных. Ценностная сфера (включая и «тень») содержит в виде набора принципов также и кратко изложенную картину представлений о природе человека, набор всех его конечных устремлений и способов их достижения. Частично становление определенного списка базовых ценностей - это становление в культуре представлений о человеке, фиксация его «вечных» особенностей и идеалов, затрагивающая не всегда явно и глубинные структуры. В работе (Смирнов 2002б) кратко изложены основные итоги объемного комплексного исследования, включающего уточнение психосемантическим методом списка базовых в русской культуре ценностей и, впервые для полноты, тем же методом получение списка антипредпочтений, своего рода «тени». Из обсуждения результатов опросов о важности ценностей и неприятии «тени» (отдельно для себя, отдельно для страны) ясно следует вывод о том, что имеется много хорошо воспроизводящихся на каждой из четырех репрезентативных населению Томской области (всего более 6000 человек) выборках структурных особенностей. Выявленные таким образом хорошо воспроизводящиеся структурные особенности следует отнести к своего рода «тонким» структурам. Действительно, с одной стороны, специфика выбора ценностных предпочтений рассмотренными группами, хотя и устойчиво воспроизводится на всех четырех выборках, все же за редким исключением оказывается не настолько в количественном плане существенна, чтобы можно было говорить об этих группах как о кардинально отличных от выборки в смысле ценностного выбора. Статистически значимые отклонения выбора отдельных ценностей группой от доли этой группы в выборке редки и далеко не всегда превышают 10 %. Поэтому анализ дает немало оснований говорить об отсутствии резкой дифференциации групп населения при осознанном отборе ими отдельных ценностей или антипредпочтений. С другой стороны, игнорировать действительно устойчивые, пусть и небольшие различия в специфике осознанного выбора ценностей разными группами населения, которые складываются в постоянно воспроизводящуюся структуру такого выбора, было бы неверно.