Борис Годунов - дипломат: грамота царя Бориса Федоровича тосканскому герцогу Фердинандо I в контексте дипломатической переписки русских царей
Н. Б. Карданова
г. Генуя, Италия
Аннотация
Сложная фигура Бориса Годунова, получившая неоднозначные оценки современников и потомков, по сей день привлекает внимание исследователей. В статье мы попытаемся ответить на вопрос, каким предстает Борис Годунов в дипломатической переписке на материале его грамоты от 6 июня 1601 г., написанной в ответ Тосканскому герцогу Фердинандо Медичи. Ходатайство герцога об оказании содействия одному его подданному, тосканскому купцу, желавшему торговать в России, было справедливо воспринято в Москве как предложение установить не только торговые, но и дипломатические отношения между двумя государствами. Отсюда -- коммуникативная задача ответного послания Годунова: убедить адресата в готовности к таким отношениям; она и определила структуру его грамоты и подбор речевых средств. Как показывает проведенный нами анализ, царь Борис Федорович предстает как правитель, унаследовавший трон Рюриковичей, но осознающий особенность своего положения, поддерживающий высокий авторитет царской власти и Московского государства, любезный и вежливый с иностранным адресатом и говорящий с ним на языке, за которым стоит система этических и идеологических установок и социальных отношений Московской Руси.
Ключевые слова: Борис Годунов, великий герцог Тосканы, дипломатическое послание.
Nataliya B. Kardanova
Genoa, Italy
BORIS GODUNOV AS A DIPLOMAT:
A LETTER OF THE TSAR BORIS FEDOROVICH TO THE GRAND DUKE OF TUSCANY FERDINAND I IN THE CONTEXT OF DIPLOMATIC CORRESPONDENCE OF RUSSIAN TSARS
Abstract: The complex figure of Boris Godunov, receiving mixed assessments of contemporaries and descendants, is still attracting attention of researchers. The author aims to answer the question of how Boris Godunov is portrayed in diplomatic correspondence, in particular in his letter of 6 June 1601 in response to the Tuscan Duke Ferdinando Medici. The Duke's petition for assistance to one of his subjects, a Tuscan merchant who wanted to trade in Russia, was rightly perceived in Moscow as a proposal to establish not only trade, but also diplomatic relations between the two states. That is why the communicative task of Godunov's response message is to convince the addressee of readiness for such a relationship; it determined the structure of his letter and selection of stylistic features. As the paper shows, Tsar Boris Fedorovich appears as a ruler who inherited the throne of the Rurik dynasty, yet realizes the peculiarity of his position, maintaining a high authority of Russian Czars and of the Moscow state, who is kind and polite with a foreign addressee and speaks to him in the language implying a system of ethical and ideological attitudes and social relationships of Russia of that time. борис годунов фердинандо медичи
Keywords: Boris Godunov, Grand Duke of Tuscany, diplomatic letter.
Личность и политика Бориса Федоровича Годунова (1552-1605) получила далеко не однозначную оценку и современников, и потомков. Представитель провинциального русского рода, выдвинувшегося в опричнину, придворный при царе Иване Грозном (1530-1584), фактический правитель России при сыне Грозного -- Федоре Ивановиче (1557-1598) и, наконец, первый русский царь, избранный Земским собором (1598) после того, как прекратилась династия Рюриковичей, был обвинен в убийстве (о расследовании дела об убийстве царевича см.: [10; 11]) малолетнего наследника престола -- царевича Дмитрия Ивановича (1582-1591) в Угличе (1591): «Царь же Борис благолепием цветуще и образом своим множество людей превозшед, возрасту посредство имея; муж зело чюден, в разсужении ума доволен и сладкоречив велми, благоверен и нищелюбив и строителен зело, о державе своей много попечение имея и многое дивное о себе творяше. Едино же имея неисправление и от Бога отлучение: ко врачем сердечное прилежание и ко властолюбию несытное желание; и на прежебывших ему царей ко убиению имея дерзновение, от сего же возмездие восприят» [26, с. 620-621] -- писал участник1 событий того времени, лично знавший Годунова и признававший его государственный ум.
Эта оценка Бориса Годунова (современники сходились в его виновности [37, с. 16]), данная в контексте борьбы за власть на фоне переживаемой национальной катастрофы в Смутное время и последующего выхода из нее (характерно название повести, возникшей в Смуту в правление Шуйского, при котором Годунов был официально объявлен убийцей царевича Дмитрия, а сам царевич был канонизирован [7, с. 234-235], -- «Повесть како отомсти всевидящее око Христос Борису Годунову пролитие неповинные крови новаго своего страстотерпца благовернаго царевича Дмитрея Угличьскаго» [7, с. 241-254] и ее последующей редакции «Повесть, како восхити неправдою на Москве царский престол Борис Годунов...» [25, с. 145-176]), сохранилась и после его смерти и способствовала созданию, с одной стороны, образа умного и сильного правителя, с другой стороны, узурпатора власти, трагически поплатившегося за свое преступление. Гениальные сочинения А. С. Пушкина и М. П. Мусоргского способствовали тому, что с именем Годунова ассоциируется прежде всего проблема отношения сильной личности к власти и возникающий этический и психологический конфликт, усиленный сложными историческими обстоятельствами, причем ассоциации эти принадлежат уже мировой литературе и культуре.
Историками была внимательно исследована как внутренняя, так и внешняя политика Годунова [10; 33]. Последняя оценивалась по-разному, очевидно, что Годунов занимает особенное место в диалоге Московского государства с европейскими государствами [34] и, шире, культурами, предстает как потенциальный реформатор русской культуры, предвестник будущих изменений в ней: он думал об основании университета в России и первым из московских государей попытался отправить русских подданных учиться за границу [5, с. 88-89].
В частности, Годунов пытался развивать экономические отношения с различными странами Запада, ограничив монополию англичан. Это совпало с интересами флорентийских купцов, как отмечала историк И. С. Шаркова [38, с. 4-748], реконструировавшая историю выхода на рынок Московского государства «флорентинского Вопрос об авторстве цитируемого текста -- так называемой «Летописной книги Катырева- Ростовского» -- является открытым: атрибуция его князю И. М. Катыреву-Ростовскому (?-1641), приня-тая ранее, была оспорена исследователями [8; 18], в настоящий момент принято считать автором текста С. И. Шаховского (?-1654/1655). торгового дома Луссио (Люсов -- в русских источниках), имевшего свои конторы в Нидерландах и Англии» [38, с. 34] сначала через посредника, Николаса ван Брейсе- гема, представляющего интересы дома и получившего жалованную грамоту [38, с. 34 Исследователь ссылается здесь на «Опись Посольского приказа» [21, с. 192] и на работу Б. Н. Флори [35, с. 140].], затем напрямую. Сын главы дома, Сиона Луссио, Аврам, прибывший в Москву в марте 1602 г. с ходатайством от Тосканского герцога о разрешении торговли, получил положительный ответ [38, с. 49-50] У Н. Н. Бантыша-Каменского находим: «1602 г. марта флорентинской князь Фердинандо при-слал в Москву посланника своего Аврама Люса с объявлением российскому государю Борису Годунову услуг, усердия и желания своего знать, что нужно для него от России? (Не видно, какой на сие предложе-ние состоял ответ)» [4, с. 245]. и вернулся во Флоренцию с письменным ответом Бориса Годунова Материал переговоров Аврама Луссио отложился в российских архивных фондах (РГАДА. Ф. 88. Оп. 1. N. 4). Опубликована грамота царя Бориса Федоровича Тосканскому герцогу Фердинандо I (1549-1609) от 6 июня 1602 г. [19, с. 141-142], ответ герцога царю с благодарностью от 12 мая 1603 г. из Пизы (итальянский оригинал [36, с. 214], [19, с. 142-144]), ходатайство герцога к дьяку А. И. Власье-ву от 12 мая 1603 г. (итальянский оригинал [36, с. 213-214; 19, с. 144-145]), ходатайство Луссио перед тосканским герцогом [19, с. 146]..
Это единственная грамота царя Бориса Федоровича в Тоскану: правление Годунова было прервано его внезапной смертью в 1605 г., установлению царской династии, которая носила бы его фамилию, помешала Смута -- Московское государство пережило правление самозваных претендентов на престол; людьми первого, Лжедми- трия (?--1606), был убит сын Бориса Годунова, будущий наследник Федор Борисович (1589-1605), упоминаемый в грамоте в Тоскану. Как известно, восстановление русской государственности связывается с именем царя Михаила Федоровича, первого из дома Романовых (1596-1645), а ее укрепление -- с именем его сына, царя Алексея Михайловича (1629-1676). Последний был заинтересован в установлении торговых отношений с Флоренцией В свою очередь, о возможностях торговли шла речь и при переговорах с другим итальянским государством -- Венецией, которая, будучи заинтересованной прежде всего в военном союзничестве с Россией, отправила к царю своего посланника [44]. Об отношениях России и Венеции при Петре на ру-беже XVII-XVIIIвв. см.: [17]., куда дважды ездили российские послы, оставившие свои отчеты См. «Список с статейнаго списка послов Ивана Желябужскаго и дьяка Ивана Давыдова бытно-сти их во Флоренции для уверения взаимной между ими и Государем дружбы и с известием о дозволении флорентинцам и венецианам свободной торговли в Архангельске и в Москве, а также и для разведания, почему от них не посылаются послы в Россию. 1662-1663 г.» [23, т. Х, стб. 671-808], а также «Статейный список посланников Василья Лихачева и дьяка Ивана Фомина бытности их во Флоренции с благодаре-нием за учиненное бывшим в Венеции российским посланникам Чемоданову и Посникову вспоможение и с объявлением о соизволении Государя даровать флорентинцам торговые листы. 1658-1660» [23, т. Х, стб. 509-670].. При Петре I в Москве вел свои торговые дела флорентийский купец Франческо Гва- скони (по мнению ряда исследователей -- Е. Ф. Шмурло [41, с. XVIII], И. С. Шарковой [38, с. 84] и М. Ди Сальво [45, р. 141], он был тайным осведомителем Венецианской республики, анализ его писем подтверждает, что Гваскони, по меньшей мере, передавал в Венецию сведения, интересовавшие Республику [14]. Позднее во Флоренцию были отправлены учиться живописи Иван и Роман Никитины: Петр в своей грамоте от 18 января 1716 г. (хранится во Флорентийском государственном архиве [ArchiviodiStatodiFirenze, MiscellaneaMedicea, filza 1032, № 60], опубликована [28, с. 48]) ходатайствовал перед великим герцогом Тосканским Козимо III Медичи о занятиях во Флорентийской художественной академии.
Грамота царя Бориса Федоровича в Тоскану Фердинандо I (1549-1609) от 6 июня 1602 г. (в приложении к настоящей статье печатается по оригиналу, хранящемуся во Флорентийском государственном архиве г. Флоренции [ArchiviodiStatodiFirenze, MiscellaneaMedicea, fasc. 102, ins. 9, № 1], опубликована [19, с. 141-142]), в отличие от дипломатических посланий Ивана Грозного [27] и Петра I [13], не подвергалась филологическому анализу. Попытаемся определить специфику царского дипломатического текста европейскому государю накануне Смутного времени (структура, речевые средства, дипломатический и речевой этикет, палеографические характеристики) и установить, можно ли говорить о преемственности русской дипломатической письменности. С этой целью грамота Годунова будет сопоставлена с грамотой царя Алексея Михайловича от 23 ноября 1655 г. (ArchiviodiStatodiVenezia, Collegio. Lettereprindpi. F. 13, N 2], опубликована [23, т. Х, стб. 918-925; 12, с. 858-861]), адресованной в светское итальянское государство (Венецию) и наиболее близкой к грамоте Годунова по времени, по содержанию и жанровой принадлежности (сообщение о приеме посланника), а также коммуникативной направленности (готовность установить торговые отношения). Как известно, всякое царское послание внешнеполитическому адресату создавалось от лица царя, по его мысли и с его одобрения не им самим, а хорошо подготовленными сотрудниками тогдашнего внешнеполитического ведомства Правила подготовки царских дипломатических посланий в иностранные государства подробно описаны Григорием Котошихиным [16, с. 45-46], служившим подьячим в Посольском приказе при царе Алексее Михайловиче, более ранними свидетельствами такого рода мы не располагаем.. Тексты такого рода в то же время, как правило, несут отпечаток личности автора, выступающего в роли дипломата и пишущего по правилам действующего этикета, который в известной мере зависит от воли того же автора. Попытаемся ответить на вопрос, каким предстает правитель Московского государства Борис Годунов в своем послании Тосканскому герцогу и каков этикет этого послания, наконец, каков Годунов-придворный и Годунов- царь в роли дипломата (для этого нами привлекается дипломатическая переписка царя Федора Ивановича и Годунова с эрцгерцогом Австрийским Максимилианом).
При царе Федоре Ивановиче дипломатическая деятельность вписывалась в круг государственных дел Годунова, поскольку, по свидетельству российских современников, государь полностью отрешился от земных забот: «Царь Феодор возрастом (ростом. -- Н. К.) мал бе, образ посничества нося, смирением обложен, о душевней вещи попечение имея, на молитве всегда предстоя и нищим требующая подавая; о мирских же ни о чем попечение имея, токмо о душевном спасении» [21, с. 708]. С. Бестужев-Рюмин указывал на то, что иностранцы интерпретировали поведение царя по-другому, таковы впечатления польского посла Льва Сапеги об аудиенции у царя, описанные им в письме к папскому нунцию: «Великий князь росту малого, голос его тих и медлен, ума у него, по словам одних, мало, а, по словам других и по моему собственному внимательному наблюдению, почти совсем нет. Сидя, он смотрел на скипетр и державу и постоянно улыбался» [5, с. 50], см. оригинальный латинский текст [1, с. 3].
По свидетельству Бельского, бежавшего в Польшу в разгар Ливонской войны (как пишет флорентийский посланник при польском дворе Филиппо Тальдуччи, этот 22-летний молодой человек, отправленный Иваном Грозным вместе с войском в Смоленск [19, с. 127], «довольно красноречив, двоюродный брат тому Бельскому, что в большой милости у великого князя Московии, служит при дворе с 12 лет» [19, с. 127-128]), Иван Грозный «не любит старшего сына и часто бьет его палкой, тогда как младший (будущий царь Федор Иванович. -- Н. К.), можно сказать, не совсем в себе» («dicechenon ama il figliuol maggiore e che spesso lo batte col bastone e che il minore и, si puф dire, mezzomatto» [19, с. 129]).
После того как влиятельнейший дьяк Андрей Щелкалов (?--1598), ведавший Посольским приказом, при Годунове был подвергнут опале в 1594 г., место занял его брат, Василий Щелкалов (?--1611) [33] (в «Борисе Годунове» А. С. Пушкина именно он сообщает народу, ждущему согласия Годунова занять трон, решение Думы и призывает, разойдясь по домам, молиться о воцарении Годунова; он же говорит Годунову о подготовке военной защиты от Лжедмитрия и задает вопрос о том, как можно защититься от посеянных им мятежных настроений), влияние Годунова усилилось. Позднее Василия Щелкалова сменил А. И. Власьев (? - ок. 1610), при котором и состоялся приезд в Россию Аврама Луссио.
Историки обращали внимание на то, что Годунов стремился дать понять иностранным правителям, что занимает особенное положение при царе. В частности, получив титул слуги за оборону столицы от крымского хана Казы-Гирея, он дал в 1592 г. следующий наказ царскому посланнику Афанасию Дмитриевичу Резанову, отправлявшемуся к польскому королю Сигизмунду III: «А почто Афонасия учнут спрашивать паны Рада или приставы про Бориса Федоровича, почему ныне пишется слугою, что то слово именуется. И Офонасию говорити: то имя честнее всех бояр. А дается то имя от государя за многие службы. И преж сего при великого государя нашего прадеда, при великом государе царе и великом князе Иване Васильевиче, которого дочь была за великим князем Александром литовским, был слуга князь Семен Иванович Ряполовский, а дано ему то имя было за многие службы. А после его при деде государя нашего, при великом государе и великом князе Василие Ивановиче всеа Руси, был слугою князь Иван Михайлович Воротынской, а дано ему то имя было потому ж за многие службы. А при отце государя нашего, блаженной памяти при великом государе царе и великом князе Иване Васильевиче всеа Руси был слугою князь Михайло Васильевич Воротынской.А дано ему то имя за многие службы, самим вам чаю то ведомо. А ныне царское величество пожаловал тем именем почтить шурина своего, конюшево боярина и воеводу дворового и наместника казанского и астараханского Бориса Федоровича Годунова, так же за многие его службы и землестроенья, и за летошний царев приход» [3, c. 77-78].
Комментируя этот наказ, Р. Г. Скрынников писал: «В самом деле, титул слуги, связанный с традициями удельного времени, ценился выше, чем все прочие титулы. До Бориса его носили лишь очень немногие лица, принадлежавшие к высшей удельнокняжеской аристо-кратии. Последними слугами в XVI в. были великородные Воротынские. Впервые со времени образования Русского государства один человек стал обладателем двух высших титулов -- конюшего боярина и царского слуги. Но торжество Бориса не было полным, пока подле него оставался могущественный канцлер Андрей Щелкалов» [33, с. 87], тогда как А. А. Зимин отмечал, что содержание наказа никак не соответствовало реалиям России того времени: «В наказе А. Д. Резанову 1592 г. говорится неверно, будто ранг “слуги” выше чина боярина (так было только в конце XV - начале XVI в.) и будто этот титул дается за заслуги (он был связан с княжеским происхождением и наличием вотчины -- княжения). Положение Бориса Годунова ничем не напоминало статус этих князей, не игравших существенной роли в политической жизни России конца XVI в. После пожалования Бориса титулом “слуги” термин “служилые князья” вообще исчезает из оборота. Именование Бориса “слугой” часто встречается в дипломатических и других источниках» [10, с. 132].
Р Г. Скрынниковым был выявлен и титул «правитель»: «Падение канцлера (дьяка Андрея Щелкалова. -- Н. К.) окончательно сконцентрировало все нити управления в руках Годунова, поспешившего присвоить себе новые чины. К 1595 г. официальный титул Бориса приобрел следующий вид: «царский шурин и правитель, слуга и конюший боярин и дворовый воевода и содержатель великих государств -- царства Казанского и Астраханского». В традиционной московской иерархии чин правителя отсутствовал из-за несовместимости с официальной доктриной самодержавной власти московских государей. Даже знаменитый Алексей Адашев, пользовавшийся громадным влиянием при молодом Грозном, никогда не помышлял о нем. Годунов мог торжествовать неслыханную победу. Ни один московит никогда не носил до него такого множества громких и звучных титулов. Смысл их был понятен всем. Годунов объявил себя единоличным правителем государства. Сам царь находился у него в полном послушании [33, с. 88].
На наш взгляд, важно отметить, что в цитируемом Р. Г. Скрынниковым документе -- материале переговоров дьяка Василия Щелкалова, ведавшего Посольским приказом, с гонцом от персидского хана Аббаса I -- подчеркнута значимость и царя Федора Ивановича, и «такого ж» Бориса Федоровича Годунова («И дьяк Василей Щел- калов говорил: великий государь наш, царь и великий князь Федор Иванович всея Русии самодержец, Бог его, государя, сотворил дородна, и храбра, и сщастлива; а по его государеву милосердию, Бог ему государю дал таковаж дородна и разумна шюрина и правителя, слугу и конюшего, боярина и дворового воеводу и содержателя великих государьств царьства Казанского и Астороханского Бориса Федоровича» [22, с. 296]), подчеркнута и роль Годунова -- посредника в дипломатических делах: «И радение его о том великое, чтоб меж великого государя нашего, царя и великого князя Федора Ивановича всея Русии самодержца и меж шах Аббаса дружба и любовь утвердилась. А твои все речи донесу до царьского величества шюрина до Бориса Федоровича, а Борис Федорович то донесет до царьского величества, о том тебе и указ учинит» [22, с. 296-297].