Примечательно, что Борис Годунов еще до своего вступления на престол вел переписку с иностранными государями одновременно с царем Федором Ивановичем. Последний отдал распоряжение, чтобы в Посольском приказе грамоты от лица Годунова различным иностранным правителям составлялись вместе с царскими грамотами, в 1589 г. в ответ на вопрос Годунова, имеет ли он право ответить на грамоту императора Священной Римской Империи и его брата, эрцгерцога Австрийского Максимилиана, -- «о том, как Государь укажет, писать ли к ним против их писма грамоты» [23, т. I, стб. 1174]: «И Государь, Царь и Великий Князь Федор Иванович всеа Русии, приговорил с бояры, что к Цесарю Римскому и к брату его, Максимилияну Арцыкнязю Аустрей- скому, от конюшего и боярина, от Бориса Федоровича Годунова, грамоты писати пригоже ныне, и вперед то его Царскому имени к чести и к прибавленью, что его государев конюшей и боярин ближней, Борис Федорович Годунов, ссылатись учнет с Великими Государи; да и к иным ко всем Государем, которые учнут к Борису Федоровичю грамоту писать, к Ишпанскому Королю, и ко Францовскому Королю, и ко фрацовскому Королю, и к Аглинской Елисавете королевне, и к Восточным Государем к Кизылбаш- скому, и к Бухарскому, и к Крымскому Казы-Гирею Царю, приговорил Государь с бояры против их грамот от конюшего и боярина Бориса Федоровича Годунова писати грамоты в посольском приказе со всеми с теми Великими Государи конюшего и боярина, Бориса Федоровича Годунова, ссылки и в книги писати с государевыми грамотами» [23, т. I, стб. 1174-1175].
По всей вероятности, грамоты от лица Годунова оформлялись в Посольском приказе с одобрения их официального автора, которому, следует полагать, было по силам как осмысление сложных дипломатических реалий, так и риторика дипломатического послания, подобно тому, как царские грамоты писались набело с одобрения того, кто был объявлен автором в тексте послания -- самого государя.
Современники писали, что управление государством было передано Годунову («вся держава Росийскаго государствия порученна бысть ему» [26, с. 563]), отличившемуся на этом поприще («образом своим и делы множество людей превозшед» [26, с. 563], в том числе и благодаря его родственной близости («единокровным союзом царю близочен» [26, с. 563]) к царю Федору Ивановичу -- последний был женат на сестре Годунова, Ирине (исследователи выявили, что в некоторых царских грамотах -- по-видимому, внутрироссийских -- вместе с царем упоминалась, хотя это не было принято, и царица Ирина: «Се яз царь и великий князь Федор Иоаннович всея Руси со своею царицею и великою княгинею Ириною..» [15], причем не только сразу после смерти царевича Дмитрия, в 1591-92 гг. [15], но и до этого, в 1587 г. [10], справедливо делая вывод о том, что Годунов стремился укрепить положение сестры как возможной наследницы престола [15, с. 44], поскольку обычно вместе с именем царя упоминалось имя наследника.
Однако ключевую роль в выдвижении Годунова сыграли скорее его исключительные личные качества, выделявшие его среди других царских сановников и признанные современниками («не меншею честию пред царем от людей почтен» [26, с. 563]: ум, владение словом, затем -- нравственные качества («нихто бе ему от царских синклит подобен во благолепие лица его и в разсуждение ума его; милостив и благочестив, паче во многом разсуждении доволен, и велеречив зело» [26, с. 563]), все, что дало возможность Годунову проявить себя как талантливого правителя («и в царствующем граде многое дивное о собе творяше во дни власти своея» [26, с. 563]). Образованность, ум, добропорядочность и особенный дар обращения со словом отличали и сына Годунова, Федора Борисовича, приученного к книгам отцом: «Царевич Федор <...> научен же бе от отца своего книжному почитанию, и во ответех дивен и сладкоречив велми; пустошное же и гнило слово никогда же изо уст его исхождаше; о вере же и поучении книжном со усердием прилежа» [26, с. 621]. Его дочь, царевна Ксения, также была не только скромна, целомудренна и благочестива, но и образованна -- и также владела искусством слова: «Царевна же Ксения <...> во всех женах благочиннийша и писанию книжному навычна, многим цветяше благоречием, во-истинну во всех своих делех чре- дима; гласы воспеваемыя любляше и песни духовныя любезне желаше» [26, с. 621]. Как видим, и Бориса Годунова, и его детей отличало особенное отношение к речи: Годунов -- «велеречив зело», его сын -- «сладкоречив» («и во ответех дивен и сладкоречив велми; пустошное же и гнило слово никогда же изо уст его исхождаше»), для его дочери характерно «благоречие» («многим цветяше благоречием»), для сравнения скажем, что Иван Грозный был лаконично охарактеризован как «многоречив зело» («муж чюднаго разсужения, в науке книжного поучения доволен и многоречив зело, ко ополчению дерзостен и за свое отечество стоятелен» [26, с. 620]).
В своей грамоте 1597 г. к иностранному правителю -- эрцгерцогу Австрийскому Максимилиану Годунов предстает в первую очередь как родственник царя -- «царского величества шурин» (именно так, «царского величества шурин Борис Федорович», он называет себя в тексте грамоты [23, т. II, стб. 615]), затем -- как «слуга и конюшей, боярин и воевода дворовой, и содержатель великих государств, царства Казанского и Аста- раханского Борис Федорович Годунов» [23, т. II, стб. 614].
Годунов здесь назван по имени («Борис»), отчеству на -ич («Федорович») и родовой фамилии («Годунов»), что в русской антропонимической системе того времени [20, с. 92; 29, с. 127] указывало на высокий социальный и в данном случае дипломатический статус автора, в отличие от другой формы, на -ов/-ев/-ин, которая просто называла имя отца, в том числе и весьма знатного, имевшего титул (последний давался в притяжательной форме) и часто употреблялась в сочетании с существительным «сын». К примеру, во время аудиенции посла Императора Священной Римской империи в 1597 г. среди других знатных лиц сидевшие «в лавках» [23, т. II, стб. 486] у царя Федора Ивановича бояре Шуйские и, в частности, будущий царь Василий Шуйский, представлены как «князь Василей да князь Дмитрей Иванович Шуйские» [23, т. II, стб. 486], тогда как представители рода Годунова, среди дворян «по лавкам» [23, т. II, стб. 487] названы при помощи формы на -ов, к примеру, «Матвей Михайлов сын Годунов [23, т. II, стб. 488]. Таким образом, в самоименовании трехчленная антропонимическая формула с отчеством на -ич предполагала уважение со стороны адресата не меньше, чем перечисленные затем титулы Годунова.
Представившись иностранному адресату как «Царского Величества шурин, слуга и конюшей боярин и воевода дворовой и содержатель Великих Государств царства Казанского и Астараханского Борис Федорович Годунов», Годунов в то же время почтительно приветствует его как нижестоящий, на что указывает форма «Вашему Пре- светлейшеству челом бьет» [23, т. II, стб. 614], в данном контексте означающая «почтительно приветствует».
Грамота Годунова [23, т. II, стб. 613-618] к эрцгерцогу Максимилиану повторяет сказанное в грамоте царя [23, т. II, стб. 609-613]: готовность к антиосманскому союзу (для чего императору Священной Римской империи Рудольфу следовало бы прислать послов к царю) и благоволительное отношение к желанию эрцгерцога занять польский и литовский престол. Вместе с тем Годунов пишет, что будет содействовать эрцгерцогу как в первом деле («А аз, Царского Величества шурин Борис Федорович, о том с радением промышляю и вперед промышляти хочу и Великого Государя своего, Царя и Великого Князя, Федора Ивановича, всеа Русии Самодержца, на то навожу, чтоб Великому Государю нашему, Царю и Великому Князю, Федору Ивановичу, всеа Русии Самодержцу и Вашего Пресветлейшества брату Цесарскому Величеству, укрепяся меж себя в братцкой любви и в соединенье и в докончанье, стояти обще на всех своих недругов за один и быти в братцкой любви и в докончанье на веки неподвижно» [23, т. II, стб. 615-616]), так и во втором («и аз как преж сего о делех Вашего Пресветлейшества радел и промышлял, то и вам самим ведомо, так и вперед о том сердечным желаньем радети и помышляти хочу. И Великому Государю, Царю и Великому Князю Федору Ивановичу, всеа Русии Самодержцу, бил челом и на то его, Государя своего, наводил, чтоб Царское Величество в том тебя своею Царскою любовью не оставил; и Великий Государь наш, царь и Великий князь Федор Иванович, всеа Русии самодержец, на то подвижен, в таких ваших делех промышляти хочет и своею царскою любовью не оставит. <...> А аз о том о великом деле как преж того радел, так и вперед о том радети хочу, чтоб Твоему Пресветлейшеству, с Божьей помочью, Быти на Коруне Полской и на Великом Княжстве Литовском государем» [23, т. II, стб. 615-617]. В ответ в своей грамоте царь Федор Иванович подтвердил, что ему ведомы переговоры его боярина, Бориса Федоровича Годунова, с иностранным посланником: «а о которых делех нашего Царского Величества шурину, слуге и конюшему боярину и дворовому воеводе и содержателю великих государств царства Казанского и Астараханского Борису Федоровичю Годунову объявил от тебя человек твой Лукаш -- и до нашего царского величества
шурин наш Борис Федорович Годунов те все дела доносил, и нашему Царскому Величеству те дела ведомы» [23, т II, стб. 610].
Данные грамоты Годунова и царя Федора Ивановича составлены таким образом, что Годунов, подчеркивающий, что печется перед «своим государем» о делах эрцгерцога, предстает посредником в диалоге царя с иностранным адресатом (как с эрцгерцогом, так и с самим императором Священной Римской империи Рудольфом), заинтересованным во благе обоих и потому заслуживающим доверия. Таким способом Годунов стремится добиться расположения австрийского эрцгерцога, сделав его, в свою очередь, своим посредником, и тем самым получить доверие самого императора Рудольфа. Кроме того, таким образом подтверждается серьезность намерений царя Федора Ивановича, равно как и необходимость действий (отправление послов в Россию) со стороны императора.
Составители оригинальных русских дипломатических текстов (их перевод на иностранные языки выходит за рамки нашего исследования) сообразовывались с представлениями о том, какому речевому и эпистолярному этикету должен соответствовать текст, и тем самым, основываясь на собственном опыте и интуиции, создавали этот этикет, -- разумеется, с Высочайшего одобрения. Реконструировать его нормы чрезвычайно затруднительно. Следует предположить, что, помимо известных особенностей исторического развития допетровской России -- страна находилась вне иерархических отношений европейских государств, сама устанавливала иерархию европейских правителей и статус русского царя, подразумевая его как высочайший, и сама определяла свой дипломатический этикет и церемониал О русском дипломатическом ритуале во взаимоотношении с европейским (от царя Алексея Михайловича до Петра I) см. [46], об особенностях дипломатического языка [30; 31]. [2, с. 6-7], -- специфику царского дипломатического этикета определяли стоящие за ним мировоззренческие установки: они представлялись универсальной нормой, не нуждавшейся в коррекции в тех случаях, когда царский текст адресовался иностранному адресату. Именно поэтому вопрос о соответствии царского этикета этикету европейского адресата не вставал перед составителями царских посланий.
Представления о статусе автора царского дипломатического послания -- русского царя -- воплотились в художественном оформлении посылаемой адресату царской грамоты: ее текст представал перед иностранным правителем на дорогой александрийской бумаге; выписанный над ним золотом специальный узор («травы») включал царскую корону, что свидетельствовало о могуществе автора послания. Не будет преувеличением сказать, что дипломатический статус адресата во многом определял формат царского послания и правила его оформления -- полноту царского титула, размер листа, на котором написана грамота, количество золотой краски.
Грамота царя Бориса Тосканскому герцогу, как и другие царские послания, написана на александрийской бумаге, полууставом, чернилами черного цвета; золотом выписаны титулы царя. Узор представляет собой слово «Божиею», предшествующее в инвокации слову «милостию». Золотом выписан титул царя, включая слово «самодержца» («Божиею милостию от великого государя, царя и великого князя Бориса Федоровича всеа Русии самодержца»; отметим, что в рассмотренной выше грамоте царя Федора Ивановича 1597 г. к эрцгерцогу Австрийскому Максимилиану золотом выписано только первое слово инвокации, «Троице» [23, т. II, стб. 609]). Написание царского титула и выбор орнамента -- им оформлена только верхняя часть листа -- позволяет предположить, что Тосканскому герцогу в представлении составителей грамоты следовало писать так же, как -- напишет позднее Котошихин -- и «Х курфирстром, и х князем, и к графом, и к Галанским статом пишетца» [16, с. 58].
Графическое оформление текста грамоты определили особенности русского синтаксиса того времени: он не разделен на предложения, использование некоторых знаков препинания не позволяет вычленить ни простое, ни сложное предложение как коммуникативную единицу; преобладает сочинительная связь, что будет характерно и для грамоты царя Алексея Михайловича 1655 г., описывающей прием венецианского посланника Альберто Вимины -- отметим, что в итальянском переводе [ArchiviodiStatodiVenezia, F. 13, N 1], опубликован [12, с. 862-865]) эта особенность скорректирована: синтаксис приближен к нормам письменного итальянского языка за счет использования подчинительной связи [12, с. 834-838]) -- и сохранится в дипломатической переписке вплоть до Петра I.
Формуляр царской грамоты, помимо основного текста, включает начальный протокол (обозначение автора грамоты -- инвокация и интитуляция: основной титул правителя государства и титулы, связанные с территориальными владениями; называние адресата); финальный протокол -- место и время написания грамоты. При царе Алексее Михайловиче на смену называнию адресата придет специальное начальное приветствие -- «наше царского величества любителное поздравленье» (грамота в Венецию от 23 ноября 1655 [ArchiviodiStatodiVenezia, Collegio. Lettereprindpi. F. 13, № 2], а также возникнет пожелание благополучия адресату в финале грамоты (грамота от 27 апреля 1668 г. [ArchiviodiStatodiVenezia, Collegio. Lettereprindpi. F. 13, № 5], опубликована [23, т. IV, стб. 716-720]). В единоличное правление под грамотами Петра Iпоявится его личная подпись, которой предшествует специальное его обозначение как «приятеля» адресата [24, 9: N. 3287].