Материал: ch2

несмотря на свое строго детерминистское толкование "случайности", молчаливо допускает тесное избирательное сродство между "случайностью" и "свободой воли", которое обусловливается специфической иррациональностью истории. Остановимся на этом подробнее.

То, что Э. Майер определяет как "свободу воли", ни в коей мере не противоречит, как он полагает (с.14), "аксиоматическому" "закону достаточного основания", который,

ипо его мнению, сохраняет свою безусловную значимость в сфере человеческого поведения. Противоположность "свободы" и "необходимости" действий превращается якобы в простое различие аспектов рассмотрения: во втором случае мы видим ставшее,

ионо представляется нам вместе с действительно принятым некогда решением "необходимым", в первом случае мы рассматриваем ход событий как "становление", как нечто еще не сложившееся, следовательно, еще не "необходимое", как одну из бесчисленных "возможностей". В аспекте становления развития мы никогда не можем утверждать, что человеческое решение не могло бы оказаться иным, чем оно (впоследствии) действительно оказалось. В сфере человеческих действий мы никогда не выходим за пределы "я хочу".

Однако сразу же возникает вопрос: полагает ли Э. Майер, что упомянутая противоположность ("развитие" в стадии становления и поэтому мыслимое "свободным" - "ставшее" и поэтому мыслимый "необходимым" "факт") применима только в области человеческих мотиваций, следовательно, неприменима в области "мертвой" природы? Поскольку он на с.15 утверждает, что человек, "осведомленный о лицах и обстоятельствах дела", может со значительной степенью вероятности предвидеть результат, решение в стадии его становления, Э. Майер, по-видимому, н е принимает эту противоположность. Ведь подлинно точное .предварительное "исчисление" индивидуального события на основании данных условий и в мире "мертвой" природы связано с двумя предпосылками: I) что речь идет только о "доступных исчислению", т.е. выраженных в количественных величинах компонентах данности: 2) что "все" релевантные для хода событий условия известны и точно измерены. Во всех других случаях - причем это является правилом, когда речь заходит о конкретном в своей индивидуальности явлении, например, о погоде в какой-либо день, - мы также не выходим за пределы вероятностных суждений, весьма различно градуированных по своей определенности. Если исходить из этого, то свободная воля не занимает особого места в мотивации человеческих действий, и каждое "я хочу"

45

являет собой лишь джеймсовский формальный "fiat"х сознания, что принимают также, например, самые детерминистские по своей направленности криминалисты, не нарушая последовательности в применении теории вменения5. Тогда "свободная воля" означала бы, что "решению", сложившемуся фактически на основании причин, недоступных полному установлению, но выявленных в "достаточной" степени, приписывается каузальное значение, а это не станет оспаривать ни один, даже самый строгий детерминист. Если бы речь шла только об этом, то было бы совершенно непонятно, почему нас не удовлетворяет то толкование понятия иррациональности истории, которое было дано при рассмотрении "случайности".

Однако при подобном толковании точки зрения Э. Майера

Да будет так (лат.)

представляется странным, что он в этой связи считает нужным подчеркнуть важное значение "свободы воли" в качестве "данности внутреннего опыта", в ответственности индивида за его "волевой акт". Это было бы оправдано, если бы он предполагал, что история выступает "судьей" над своими героями. Возникает вопрос, в какой степени Э. Майер действительно занимает эту позицию. Он пишет (с.16): "Мы пытаемся... выявить мотивы, которые привели их" - например, Бисмарка в 1866 г. - "к определенным решениям, в зависимости от этого судим о правильности этих решений и оцениваем (!) значение людей как личностей". Исходя из этой формулировки, можно было бы предположить, что Э. Майер считает главной задачей истории выносить оценочные суждения о "действиях" "исторической" личности. Однако не только его отношение к "биографиям" (в конце работы), о котором будет сказано ниже, но и его чрезвычайно меткие замечания по поводу несовпадения "собственной оценки" исторических деятелей с их каузальным значением (с.50-51) заставляет нас усомниться в том, что под "ценностью" личности в предшествующем тезисе имеется в виду или консеквентно могло иметься в виду каузальное "значение" определенных действий или определенных качеств конкретных исторических деятелей (качеств которые могут играть позитивную роль при вынесении определенного суждения об их исторической ценности или негативную, как, например, при оценке деятельности Фридриха Вильгельма 1У). Что же касается "суждения" о "правильности" решений исторических лиц, то это также

х Да будет так (лат.)

46

можно понимать самым различным образом: I) как суждение о "ценности" цели, которая лежала в основе решения; например, такой цели, как необходимость, с точки зрения немецкого патриота, вытеснить Австрию из пределов Германии, 2) как анализ этого решения в свете проблемы, было ли объявление войны Австрии - или, вернее (так как история ответила на этот вопрос утвердительно), -почему это решение было именно в этот момент наиболее верным средством достичь поставленной цели - объединения Германии. Мы оставляем в стороне, различал ли сам Э. Майер отчетливо эти два вопроса:, в качестве аргументации исторической каузальности пригодна, очевидно, только постановка второго вопроса. Такое "телеологическое" по своей форме суждение об исторической ситуации в категориях "средства и цели" имеет, очевидно, тот смысл (если оно дано не в качестве рецепта для дипломатов, а в качестве "истории"), что позволяет выносить суждение о каузальном историческом значении фактов, т.е. устанавливать, что именно в тот момент она была упущена" "возможность" принять данное решение, так как "носители" этого решения обладали необходимой "душевной силой", по терминологии Э. Майера, которая позволяла им противостоять сопротивлению с различных сторон. Тем самым устанавливается, какое каузальное значение "имело" здесь названное решение, его характерологические и иные предпосылки; другими словами, в какой мере и в каком смысле наличие определенных "качеств в характере людей" являет собой момент исторического "значения". Совершенно очевидно, что эти проблемы каузального сведения определенных исторических событий к действиям конкретных людей никоим образом не следует отождествлять с проблемой смысла и значения этической "ответственности".

Это определение в работе Э. Майера можно было бы истолковать в чисто "объективном" смысле каузального сведения определенных результатов к данным "характерологическим" качествам и "мотивам" действующих лиц, мотивам, которые могут быть объяснены как данными качествами, так и множеством условий "среды" и конкретной ситуации. Однако нельзя не упомянуть о том, что в другом месте своей работы (с.44, 45) Э. Майер определяет "исследование мотивов" как метод, имеющий для истории "второстепенное значение"6.

Приводимое им основание, согласно которому такое исследование обычно выходит за пределы того, что может быть с уверенностью познано, и часто являет собой лишь генетическую "формулировку" действия, которое не может быть убедительно объяснено состоянием источников и поэтому просто принимается как факт, в ряде случаев справедливо, однако вряд ли может служить признаком

47

логического отличия этого метода от часто столь же весьма сомнительных "объяснений" конкретных "внешних" процессов. Однако как бы то ни было, эта точка зрения в сочетании с акцентированием значения для истории чисто формального момента "волевого решения" и с цитированным нами выше замечанием об "ответственности", заставляет нас предположить, что в понимании Э. Майера этический и каузальный подход к человеческим действиям, "оценка" и "объяснение", в значительной степени сливаются. В самом деле, независимо от того, считать ли, что формулировка Виндельбанда, согласно которой идея ответственности означает абстрагирование от каузальности, может в достаточной степени служить позитивным обоснованием нормативного достоинства нравственного сознания7, - эта формулировка во всяком случае отчетливо показывает, как царство "норм" и "ценностей", рассматриваемое с позиций каузального подхода эмпирической науки, отграничивается от последней. Конечно, в суждении о том, насколько "правильно" данное математическое положение, никакого значения не имеет вопрос о "психологическом" аспекте его возникновения и о том, в какой мере "математическая фантазия" в ее наивысшей потенции может быть лишь сопутствующим явлением определенной анатомической аномалии "математического мозга". Столь же мало означает для суда "совести" соображение, что рассмотренные в этическом аспекте "мотивы" собственных действий были с позиций эмпирической науки чисто каузально обоснованы или что эстетическая ценность какой-либо мазни столь же детерминирована, как Сикстинская капелла. Каузальный анализ никогда не дает оценочных суждений8, а оценочное суждение - отнюдь не каузальное объяснение. Именно поэтому оценка какого-либо явления, например "красоты" явления природы, относится к иной сфере, чем его причинное объяснение, поэтому и отнесение к "ответственности" исторического деятеля перед своей совестью или перед судом какого-либо бога или человека и любое другое привнесение философской проблемы "свободы" в методику истории совершенно так же лишает историю характера эмпирической науки, как включение чудес в ее причинные ряды. Это исключает, конечно, вслед за Ранке, и Э. Майер (с.20); он указывает на необходимость "четко разделять историческое познание и религиозное мировоззрение". Полагаю, что лучше бы ему не следовать аргументации Штамлера, на которую он ссылается (с.16, прим.2), и не стирать столь же очевидную границу между историей и этикой. Какой методологической опасностью грозит такого рода смешение различных подходов, становится ясно, когда далее, на с.20, Э .Майер пишет: "Тем. самым", -т.е. посредством эмпирически данных идей свободы и ответственности, -в

48

историческом становлении дан "чисто индивидуальный момент", который "не может быть сведен к формуле", не теряя при этом своей сущности; а далее он пытается иллюстрировать эту мысль громадным историческим (каузальным) значением индивидуального волевого решения отдельных лиц. Эта давняя ошибка9 вызывает беспокойство именно тех, кто стремится сохранить логическое своеобразие истории, так как в силу названного заблуждения в область исторической науки привносятся проблемы совсем иных сфер исследования, что создает впечатление, будто предпосылкой значимости исторического метода является определенная (антидетерминистская) философская концепция.

Совершенно очевидна ошибочность мнения, согласно которому "свобода" воления, как бы ее ни понимать, идентична "иррациональности" поведения или что последняя обусловлена первой. Специфические "не поддающиеся учету" действия, равные "слепым природным силам" (но не превышающие их), -привилегия сумасшедшего10. Напротив, наивысшую степень эмпирической свободы мы связываем именно с теми действиями, которые мы осознаем как рациональные, т.е. совершенные без физического и психического "принуждения", не под влиянием страстей, аффектов, "случайного" омрачения ясности суждения, с теми действиями, посредством которых мы преследуем ясно осознанную нами цель, применяя самые адекватные, в меру нашего знания, т.е. в соответствии с эмпирическими правилами, средства. Если бы объектом истории были только такие, "свободные" в этом понимании, т.е. рациональные, действия, задача исторического исследования значительно упростилась бы: из применяемых средств можно было бы однозначно вывести цель, "мотив", "максиму" действующего лица, а все иррациональное, составляющее "личностные" (в вегетативном смысле этого многозначного слова) моменты поведения, просто исключить. Поскольку строго телеологически совершаемые действия предполагают применение эмпирических правил, которые указывают, какие "средства" в наибольшей степени соответствуют достижению цели, то история была бы не чем иным, как применением этих правил11. Тот факт, что поведение людей н е может быть истолковано столь рационалистически, что "свобода" поведения ущемляется не только иррациональными "предрассудками", ошибками в мышлении и заблуждениями в оценке фактов, но на него влияют также и "темперамент", "настроения" и "аффекты", что в поведении людей, следовательно, - в самой различной степени -обнаруживается то же отсутствие эмпирического смысла, которое мы наблюдаем в явлениях природы, - все это обусловливает невозможность чисто прагматической истории. Однако

49