Материал: ch2

эмпирическими правилами позитивно "способствовать", пользуясь принятым в криминалистике оборотом, такому развитию событий. "Знание", на котором основано подобное суждение о "значении" Марафонского сражения, являет собой, как следует из вышесказанного, с одной стороны, знание определенных полученных из источников "фактов" данной "исторической ситуации" ("онтологическое" знание), с другой, - как мы уже видели, - знание известных эмпирических правил, в частности того, как люди обычно реагируют на данную ситуацию ("помологическое знание"). Характер "значимости" таких эмпирических правил мы рассмотрим ниже. Одно, во всяком случае, несомненно: для доказательства своего тезиса, решающего для значения Марафонской битвы, Э. Майер должен был бы, в случае какого-либо сомнения, расчленить данную "ситуацию" на такое количество ее компонентов, которое позволило бы с помощью нашей "фантазии " применить к этому онтологическому знанию наше "гомологическое" эмпирическое знание, почерпнутое из собственной жизненной практики и из знания о поведении других людей, а затем вынести позитивное суждение, согласно которому совместное воздействие этих фактов - E условиях, определенным образом мысленно измененных, - "могло бы" привести к данному "объективно возможному", как утверждалось, результату, а это означает:E том случае, если бы мы "мыслили" его как фактически имевший место, мы могли бы считать измененные нами вышеуказанным образом условия "достаточными причинами" такого результата.

Необходимая для установления однозначности, несколько пространная формулировка этого простого положения вещей свидетельствует не только о том, что, для формулирования исторической каузальной связи необходимо применение абстракции в ее обеих разновидностях - изолировании и генерализации, - но и что даже самое элементарное историческое суждение об историческом "значении" "конкретного факта" очень далеко от простой регистрации обнаруживаемого и представляет собой не только конструированное с помощью категорий мысленное образование, но и чисто фактически обретает значимость лишь благодаря тому, что мы привносим E "данную" реальность все наше "номологическое" опытное знание.

Историк возразит на это37, что весь фактический процесс исторического исследования и фактическое содержание исторического изложения носит совсем иной характер. Историк открывает "каузальные связи" с помощью врожденного "такта" или "интуиции", а отнюдь не посредством генерализаций и применения "правил". Ведь отличие исторического исследования от исследования в области естественных наук,

90

продолжит он, и состоит в том, что историк объясняет события и людей, "толкуя" и "понимая" их по аналогии с нашей духовной жизнью; и наконец, изложение, данное историком, также всецело зависит от его "такта", от наглядности его сообщения, которое, воздействуя на читателя, заставляет его "сопереживать" события, подобно тому, как и сам историк интуитивно пережил и увидел, а не рассудочно измыслил их. Затем подобное суждение об объективной возможности того, что в соответствии с общими правилами опытного знания произошло "бы", если мысленно исключить или изменить один каузальный компонент, по мнению историка, весьма недостоверно, а подчас его вообще невозможно получить; таким образом эта основа исторического сведения фактически грозит постоянным провалом и, следовательно, никак не может считаться конститутивной для логической ценности исторического познания.

В аргументации такого рода происходит смешение различных сторон, а именно - психологического процесса возникновения научного познания и избранной для "психологического" воздействия на читателя "художественной" формы изложения познанного, с одной стороны, и логической структуры познания - с другой.

Ранке "угадывал" прошлое; впрочем, историк более низкого уровня тоже вряд ли преуспеет, если он вообще не обладает даром "интуиции", в этом случае он навсегда останется своего рода мелким чиновником от истории.

Однако и там, где речь идет о действительно крупных открытиях в области математики и естествознания, дело обстоит совершенно так же: они внезапно вспыхивают в виде "интуитивной" гипотезы, порожденной фантазией исследователя, а затем "верифицируются", т.е. исследуются с точки зрения их "значимости" посредством применения к ним уже имеющегося опытного знания, и логически корректно "формулируются". Совершенно то же происходит и в истории: говоря о связи между познанием "существенного" и применением понятия объективной возможности, мы ни в коей степени не касаемся психологически весьма интересного, но не занимающего нас здесь вопроса - как возникает историческая гипотеза в глубинах духа исследователя? Речь идет о том, с помощью какой логической категории может быть показана ее значимость, если она ставится под сомнение или опровергается, ибо именно это и определяет ее логическую "структуру". Если же историк сообщает читателю только логический результат своих каузальных суждений, не приводя должных обоснований этого, если он просто "внушает" читателю понимание событий, вместо того, чтобы педантически "рассуждать" о них , то он создает исторический роман , а не научное исследование, художественное произведение, в котором

91

отсутствует прочная основа сведения элементов действительности к их причинам. Между тем только эта причинная обусловленность и представляет интерес для сухого логического рассмотрения, так как историческое отображение событий также претендует на значимость в качестве истины, и эту значимость наиболее важный ее аспект, который мы рассматривали выше, т.е. каузальное регрессивное движение, историческое исследование обретает только E том случае, ели оно при каком-либо сомнении выдерживает испытание посредством изолирования и генерализации единичного каузального компонента с помощью категории объективной возможности, допускающей синтезирующее сведение элементов действительности к их причинам. Совершенно очевидно, что так же, как каузальное раскрытие "исторического значения" битвы при Марафоне с помощью изолирования, генерализации и конструкции суждений о различных исторических возможностях, происходит в логическом аспекте и каузальный анализ индивидуальных действий. Обратимся к наиболее яркому примеру - к мысленному анализу собственных действий, который, по мнению не прошедшего логическую школу человека, не содержит никаких "логических проблем", поскольку этот анализ дан непосредственно в переживании и - у психически здоровых людей - "понятен" без всяких разъяснений, а поэтому может быть немедленно "восстановлен" в памяти. Самые простые соображения показывают, что дело обстоит совсем не так, что "правильный" ответ на вопрос, почему я так действовал, представляет собой категориально оформленное образование, которое может быть поднято до уровня демонстрируемого суждения лишь посредством применения абстракций, - хотя речь здесь и идет о "демонстрации" перед форумом самого "действующего лица".

Предположим, что некая темпераментная молодая мать раздражена непослушанием своего малыша, и, будучи честной немкой, не придерживающейся теории, высказанной в прекрасных словах Буша - "поверхностен удар, лишь сила духа проникает в душу", - отвесила младенцу основательную пощечину. Предположим далее, что она настолько далека от "бледных теорий", что ни секунды не размышляла впоследствии ни о "педагогической целесообразности" пощечины, ни о справедливости своих действий или хотя бы о силе, с которой эта пощечина была нанесена; предположим затем, что pater familiasх обратил внимание на рев ребенка и, будучи нищем, уверенным в своем превосходстве во всем, в том числе и в вопросах

х Отец семейтва (лат.).

92

воспитания детей, он ощутил потребность сделать "ей" внушение с "телеологической" позиции. "Она" же в свое оправдание укажет на то, что если бы она в ту минуту не была бы, скажем "раздражена" ссорой с кухаркой, она бы либо вообще не прибегла к такому средству, либо сделала бы это "не так", и просит его признать, что "она обычно так не поступает, он ведь и сам это знает". Тем самым она напоминает ему о его "опытном знании" ее "постоянных мотивов" .которые при преобладающем числе всех возможных вообще констелляций имели бы иной, менее иррациональный эффект. Другими словами, она претендовала на понимание того, что нанесенная ею пощечина была "случайной", а не "адекватно" обусловленной реакцией на поведение ее ребенка, - как мы назовем это, предвосхищая следуемое ниже введение этого термина.

Уже это супружеское объяснение позволяет превратить такое "переживание" в категориально оформленный "объект"; и хотя упомянутая молодая женщина была бы удивлена не менее мольеровского мещанина, узнавшего, что он всю жизнь говорил "прозой", если бы логик открыл ей, что она произвела" каузальное сведение так, как это делает историк, вынесла с этой целью "суждение об объективной возможности" и даже оперировала категорией "адекватной причинной обусловленности" (о которой у нас вскоре пойдет речь), - с логической позиции дело обстоит именно так. Никогда, нигде мысленное проникновение не являет собой действительное "повторение переживания" или простую "фотографию" пережитого; "пережитое", ставшее "объектом", всегда обретает перспективы и связи, которые в самом "переживании" н е познаются. Когда мы, размышляя, представляем себе собственное действие E прошлом, мы В это м аспекте действуем совершенно так же, как в том случае, когда мы представляем себе "пережитое" нами самими или известное нам из рассказа других явление природы. Вряд ли есть необходимость в том, чтобы подтверждать общезначимость этого положения дальнейшими более сложными примерами , доказывать, что при анализе какого-либо решения принятого Наполеоном или Бисмарком, мы совершаем ту же процедуру, которую совершила в нашем примере немецкая мать. Различие, которое заключается в том, что ей "внутренняя сторона" анализируемого действия дана E собственном воспоминании, тогда как действия третьего лица приходится "толковать" "извне", отличается, вопреки наивному предрассудку, лишь степенью доступности и полноты "материала": находя, что понять характер человека всегда "сложно" и трудно, мы склонны полагать, будто он сам, если действительно захочет , способен дать нам достоверные сведения. Мы не будем здесь подробнее останавливаться ни на том, что дело обстоит совсем не так, часто даже совсем наоборот, ни на причинах этого.

93

Обратимся теперь к более пристальному рассмотрению категории "объективной возможности", функция которой была охарактеризована нами лишь в самой общей форме, и прежде всего к модальности "значимости" суждений о возможности. Не означает ли, что вводя "возможности" в "каузальное рассмотрение", мы отказываемся от каузального познания вообще, что, невзирая на все сказанное выше об "объективной" основе суждения о возможности, - фактически, поскольку установление "возможного" хода событий всегда предоставляется "фантазии", признание значения рассматриваемой нами категории ведет к тому, что субъективному произволу в "историографии" открыты все двери и что история именно поэтому не является "наукой"? В самом деле, позитивно ответить с достаточной долей вероятности на вопрос, что произошло бы, если мыслить один из обусловливающих событие факторов измененным, часто даже при "идеальной" полноте материала источников совершенно невозможно , исходя из общих эмпирических правил39. Однако В этом и нет необходимости. Определение каузального значения исторического факта начинается с вопроса: можно ли предположить, что ход событий, протекающих в соответствии с общими эмпирическими правилами, принял бы несколько иное направление в peшающих для нашего интереса пунктах, если бы данный момент был исключен из комплекса обусловливающих факторов или в определенном смысле изменен? Ведь нам важно лишь установить, как воздействуют на интересующие нас "стороны" явления отдельные обусловливающие его моменты. Если же и по поводу этого по существу негативного вопроса невозможно высказать соответственное "объективное суждение, подтверждающее его возможность", если, другими словами, на данном уровне наших знаний следовало бы "ожидать", что даже при исключении или изменении этого факта ход событий в "исторически важных", т.е. интересующих нас пунктах проходил бы в соответствии с эмпирическими правилами именно так как он в действительности и проходил, тогда данный факт и в самом деле не имеет каузального значения и ему совершенно не место в каузальном ряду, целью которого является и должно являться создание каузального регрессивного движения в изучении истории.

Два выстрела, раздавшихся в мартовскую ночь в Берлине, приближенно относятся, по мнению Э. Майера, к этой категории; не полностью, вероятно, потому, что даже при его понимании, их можно во всяком случае считать одним из условий начала событий и, случись они в другое время, ход событий мог бы быть иным.

Если же в соответствии с нашим опытным знанием каузальная релевантность момента определяется посредством его соотнесения с важными для конкретного

94