Диалектическая гносеология
Кремень Р.Л., независимый исследователь
Аннотация
Статья посвящена гносеологии. Раскрывается, что продвижение в направлении истинностного представления природного объекта происходит тогда, когда содержательные репрезентативные определения его органично соединяют два фундаментальных диалектичных гносеологических потока. Первый - интуитивные эвристики, рождаемые воображением и являющиеся сугубо субъективными ноуменами, генезис которых идеалистический. Второй - чувственно-рассудочный опыт наблюдения - апперцепция, являющаяся сугубо внешней по отношению к субъекту индуцированной реакцией, обусловленной материальной природой объекта. Показателем органичности соединения означенных потоков служат результаты верификационной деятельности. Показано, что «параллельные» материалистическая и идеалистическая линии в гносеологии указывают на две равноправные оппозиционные реальности, противоречие которых, согласно диалектическому методу рассуждений, снимается через конституирование единой метафизической субстанции - духа. Указанные линии чётко сепарируются через рефлексию двух разнородных когнитивных компонент. Обсуждается необходимость смены парадигмальных ориентиров в философии естествознания с механистически-атомистического на организмический. В предваряющей части дана критика отвергающего метафизику сциентизма.
Ключевые слова: гносеология, диалектика, идеализм, материализм, индукция, дедукция, рефлексия, метафизика, организмичность, верификация.
Abstract
Dialectical epistemology
Kremen' R., independent researcher, Tomsk
The article is devoted to epistemology. It is revealed that progress in the direction of the true representation of a natural object occurs when a meaningful representative definition of it organically connects two fundamental dialectical epistemological flows. The first is the intuitive heuristics that are born of the imagination and are purely subjective nouns, the Genesis of which is idealistic. The second is the sensory-rational experience of observation- apperception, which is a purely external, in relation to the subject, induced reaction due to the material nature of the object. The results of verification activities are an indicator of the organic connection of the indicated flows. It is shown that the «parallel» materialistic and idealistic lines in epistemology point to two equal oppositional realities, the contradiction of which, according to the dialectical method of reasoning, is removed through the constitution of a single metaphysical substance - the spirit. These lines are clearly separated through the reflection of two heterogeneous cognitive components. The necessity of changing paradigmatic guidelines in the philosophy of natural science from mechanistic-atomistic to organismic is discussed. In the preceding part, a criticism is rejected of metaphysics of scientism.
Keywords: epistemology, dialectic, idealism, materialism, induction, deduction, reflection, metaphysics, organiseret, verification.
В настоящей статье предпринята попытка обоснования - в рамках философии природы - гносеологической концепции, условно названной диалектической. Потребность в оной диктуется непредвзятой оценкой и осмыслением познавательного опыта в естествознании. Кроме того, к этому нас подводит внутренняя логика означенной концепции, что будет видно из дальнейшего - естественным образом возникает необходимость в актуализации организмической идеи в научных репрезентациях природных объектах и Вселенной в целом. Удержание в поле зрения гносеологии противостоящих друг другу, по сути, диалектичных путей - индуктивного и дедуктивного - постижения природы и организмического начала как регулятивных принципов открывает созерцательному взору новые содержательные определения и метафизические планы философии природы. Или, если прибегнуть к исторически сложившемуся номинативу, которым обозначается указанная область философских исследований, - натурфилософии. Точнее, обозначалась в прошлом, когда претензии естествознания на производство знаний ещё не были столь абсолютными. Сам термин «натурфилософия» сегодня, в эпоху торжествующего сциентизма, употребляется фактически лишь в историко-философском аспекте. В конвенциональной установке сциентизма считается, что натурфилософия лишь предшествовала становящейся науке, будучи некоторой начальной, недоразвитой её формой, унаследованной от древних примитивных воззрений на природу. В современном научном сообществе попытки обращения к натурфилософии воспринимаются как плохой тон, как экстравагантные и, в конце концов, антинаучные поползновения. А учёных, имеющих смелость рассматривать свои исследования в контексте тех или иных метафизических концепций, воспринимают как чудаковатых маргиналов от науки. Постфактум приходится признать, что философия вообще отодвинута ныне на периферию познавательного процесса. Об отношении к философии и к философам со стороны учёных можно судить, например, из следующей сентенции Стивена Хокинга, быть может, самого выдающегося физика- теоретика второй половины XX века: «Как понять мир, в котором мы оказались? Как развивается Вселенная? В чём суть реальности? Откуда всё это взялось? Нуждалась ли Вселенная в творце? Большинство из нас не уделяют значительного времени размышлениям над этими вопросами, но почти все иногда задают их себе.
Традиционно на такие вопросы отвечала философия, но сейчас она мертва. Она не поспевает за современным развитием науки, особенно физики. Теперь исследователи, а не философы держат в своих руках факел, освещающий наш путь к познанию». Отдавая должное гениальному физику, тем не менее, вашему покорному слуге представляется, что если бы философия была одушевлённым предметом, то она ответила бы Хокингу иронией в стиле знаменитой фразы Марка Твена: «Слухи о моей смерти сильно преувеличены». Автор цитируемого выше высказывания наивно полагает, что с помощью формальных и математических приемов, составляющих методологическую основу современной теоретической физики, можно проникнуть в существо глубинных онтологических вопросов. Святая простота. Те же физики, занимающиеся математическим моделированием и космологических процессов, и объектов микромира, кроме количественных соотношений - так называемых природных законов, которыми описываются движения этих объектов, причём в существенно ограниченных диапазонах условий, - ничего более предложить не могут. Генезис Вселенной, а уж тем более её назначение, если таковое имеется, попросту вне компетенции естественно-научных дисциплин, более того, вне семантики и лексики науки. Хокинг прославился не только как теоретик, но и как популяризатор физики. И почти в каждой из своих научно-популярных книг он неизменно не забывает высказать своё «фе» насчёт современной философии. Своим нелестным мнением в отношении последней он отметился уже в своём первом опыте на ниве популяризации науки. Так, в книге «Краткая история времени», ставшей в своё время бестселлером, читаем: «Пока большинство учёных слишком заняты развитием новых теорий, описывающих, что есть Вселенная, и им некогда спросить себя, почему она есть. Философы же, чья работа в том и состоит, чтобы задавать вопрос «почему», не могут угнаться за развитием научных теорий. В XVIII в. философы считали всё человеческое знание, в том числе и науку, полем своей деятельности и занимались обсуждением вопросов типа: было ли у Вселенной начало? Но расчёты и математический аппарат науки XIX и XX вв. стали слишком сложны для философов и вообще для всех, кроме специалистов. Философы настолько сузили круг своих запросов, что самый известный философ нашего века Витгенштейн по этому поводу сказал: «Единственное, что еще остается философии, - это анализ языка». Какое унижение для философии с её великими традициями от Аристотеля до Канта!»Хокинг С., Млодинов Л. Высший замысел / Пер. с англ. М. Кононова под ред. Г. Бурбы. - СПб.: ТИД Амфора, 2013. - 208 с. - С. 9.Хокинг С. Краткая история времени. От большого взрыва до черных дыр. - С-Пб.: Издательство «Амфора», 2001. - 268 с. - С. 238.
В речах Хокинга, проливающего крокодиловы слёзы в связи с печальной участью философии, присутствует, конечно же, изрядная доля лукавства. В действительности же учёные попросту не знают, как подступиться к вопросу «Почему она есть?», они даже не в состоянии содержательно сформулировать эту проблему. Поэтому и не берутся «спросить себя», а не по причине необычайной занятости. В парадигме сциентизма нет места для онтологической рефлексии, не ставится вопрос об аксиологической иерархии экзистенциальных и научных вопрошаний, их соотношении и приоритетности. Подобные отклонения считаются антинаучной ересью, опасной для репутации «серьёзного» учёного. Хокинг высокомерно принимает за однозначную данность, что если кто-то за кем-то и должен «угоняться», то, несомненно, философы за учёными, а не наоборот. Он, по- видимому, полагает - а как иначе ещё можно его понять, - что философия если на что- то ещё и годна, то только лишь на обобщение данных естественно-научных дисциплин, не более. Собственного предмета, кроме анализа словоформ, у философии как будто бы и нет. Ему невдомёк, что философия - когда она выражает познавательные интенции целостного человеческого духа, а не только его интеллектуальный модус, - обладает инструментарием, который в смыслообразующих планах тоньше и разнообразнее естественно-научного, и может генерировать объёмные онтологические концепты, несравнимые с плоскими научными репрезентациями и открывающие фантастические горизонты, недоступные методу науки в принципе. Если бы апологеты сциентизма не были столь самонадеянны, то обратили бы внимание хотя бы на поверхностный факт, что философия, как минимум, на порядок старше науки - в том виде, что последняя представляет собой сегодня, - и остереглись бы от поспешных выводов. В той же пропорции, что и возрасты философии и науки, опять же, как минимум, соотносятся, соответственно, опыты обозначенных сфер постижения действительности. Многосотлетний философский опыт - «сын ошибок трудных» - выкристаллизовался в определённую мудрость, которая требует внимательной герменевтики, с учётом, конечно же, опыта, привнесённого естествознанием.
Сциентисты же видят в опыте философии только никчемную архаику, которую за ненадобностью следует «сбросить с корабля истории», как призывали поступить с наследием русских литературных классиков, включая Пушкина, русские футуристы начала XX века. Учёный - современник эпохи модерна и постмодерна, - некритически воспринявший мировоззренческие установки своего времени, чем-то похож на упомянутых футуристов. Он считает, что вся предыдущая история была лишь предысторией, состоящей сплошь из заблуждений. И лишь его поколению несказанно повезло родиться в то время, когда основные подступы к торному пути познания уже в основном расчищены. Бездуховный интеллектуализм оборачивается, в конце концов, просвещённым невежеством. Быть утесняемой для философии не внове.
В средневековье ей уже пытались навязать роль служанки богословия. И если в первой половине XXI века философия находится в кризисе - от признания этого факта никуда не деться, это действительно так, - то причина кроется не столько в философах, сколько в условиях, в которые они поставлены. Здесь уместно говорить о беде, а не о вине философов. И обусловлено такое положение научной монополией, навязавшей социуму технократический, антидуховный, по сути, дискурс прогресса, отводящий конкретному человеку роль не более чем элемента рода - одного из многих ему подобных, - потребителя продуктов технологий. Думается, что не только по недомыслию, но и руководствуясь корыстными соображениями. Своими оценками я не открыл Америки.
Николай Бердяев ещё в начале XX века профетически узрел новые ограничительные флажки для философии, подготовляемые институционально организованной наукой вместо старых, установленных в своё время церковью, которые философия перешагнула. В монографии «Я и мир объектов» он точно локализовал новый источник угроз для свободы философской мысли в грядущем ущербно социализированном обществе: «Философа не хотят признать свободным существом. Не успел он освободиться от подчинения религии, вернее, теологии и церковной власти, как потребовали его подчинения науке. Он освобождается от власти высшего и подчиняется власти низшего. Он сдавливается между двумя силами - религии и науки - и с трудом может дышать. Лишь краткие миги был свободен философ в своем философствовании, и в эти миги были обнаружены вершины философского творчества. Но философ есть существо всегда угрожаемое, не обеспеченное в своем самостоятельном существовании. По отношению к философу существует ressentimentRessentiment (с фр.) - злоба, злопамятство; прим. автора..
Даже университет приютил философа с тем условием, чтобы он поменьше обнаруживал свою философию, чтобы он побольше занимался чужой философией, историей философии. Не только религия, но и наука очень ревнива. У религии была своя познавательная, теологическая, конкурирующая с философией сфера. У науки тоже есть своя конкурирующая с философией, претендующая быть философской сфера. И в этой сфере происходит борьба против философии. Философия ограничивается в своей компетенции и, наконец, совсем упраздняется, её заменяют универсальные притязания науки. Это и есть то, что называют сиантизмомСциентизм - прим. автора.. М. Шелер говорит, что «научная» философия есть восстание рабов, т. е. восстание низшего против высшего. Философия отказалась подчиниться религии и согласилась подчиниться науке. Шелер думает, что, подчинившись вере, философия стала бы господином наук. Необходимо подчеркнуть: подчинившись вере, а не теологии, не внешнему авторитету церкви, не религии, как социальному институту. Вера есть внутренний духовный опыт и духовная жизнь, есть возрождение души, и она не может порабощать философию, она может лишь питать её. Но в борьбе против религии авторитета, сжигавшей на костре за дерзновение познания, философия отпала от веры как внутреннего просветления познания. Положение философа стало трагическое, да оно может быть трагическое, по существу, не временно трагическое, а вечно трагическое. Трагично положение философа неверующего, и трагично положение философа верующего. Философ неверующий есть существо с очень суженным опытом и горизонтом, сознание его закрыто для целых миров. Философское познание его очень обеднено, он принимает собственные границы за границы бытия. Бестрагичность неверующего философа очень трагична. Свобода неверующего философа есть его рабство. Под верой же мы разумеем раскрытие сознания для иных миров, для смысла бытия»Бердяев Н.Я и мир объектов // Философия свободного духа. - М.: Республика, 1994. - 480 с. - С. 234..
Обычно упускают, может быть, самый существенный, но ускользающий от взора - из-за экзистенциальной обыденности - момент, касающийся субъекта. Оный не только мыслящий, не только наблюдающий, он в первую очередь действующий. Действительно, если на минуту отбросить глубокомыслие, кажущееся самому себе самым важным, то любому внимательному человеку известно, что и мыслит, и наблюдает он отрывочно. Но из этого не следует, что во всё остальное время он не существует вообще, и не познаёт в частности. Внутри него постоянно бурлит целая гамма страстных интенций, которые могут быть невидимы снаружи, делающих и существование, и познание непрерывным. Означенные интенции - в широком смысле тоже действия, - занимающие в общем случае большую часть экзистенциального времени субъекта, являют для него действительность мира не в меньшей степени, чем мышление или наблюдение за внешней реальностью. Действуя, даже без осознанного обращения к своему интеллекту, индивид тем самым уже встал на тропу познания, даже если он об этом не догадывается. А мышление и наблюдение всего лишь инструменты действующего субъекта, вносящие рациональность и упорядоченность в его активность. Чрезвычайно важные инструменты, но всё же.
Сказанное непосредственно выше справедливо и для так называемого научно-теоретического познания, которое в отличие от обыденного много сложней, требует мобилизации, развития и даже обнаружения у имеющего к нему отношение «новых» когнитивных способностей. Способностей прыгнуть, так сказать, выше своей головы. Вследствие этого теоретическая деятельность выделилась в отдельную отрасль. И, как нередко бывает в случае относительного обособления какой-то области, у многих, глубоко вовлечённых в обособившийся поток, возникает ложное ощущение его самодостаточности, независимости от других потоков, или самодовлеющей силы, подчиняющей себе другие. Но учёный не просто выдумывает теорию, фантазирует, как Бог на душу положит. Когда латентно и смутно, когда явно и целенаправленно, он соотносит свои синтезированные представления со своими возможностями и потенциями как активного субъекта, способного начать действовать в соответствии с предлагаемой им теорией. Он чувствует духовное родство с окружающим миром, ощущает себя вброшенным в него, но не безоружным перед ним. Правда, есть немало и софистов, ошибочно полагающих себя учёными, но на самом деле таковыми не являющихся. Любой праздной и отрывочной мыслью об окружающем мире, посетившей такого фантазёра - уж точно не «в его минуты роковые», - он спешит поделиться с окружающими. С единственной целью - обратить внимание на себя. Знание не получается в виде отпечатка с объекта, не «эманируется» снаружи. Ничьё свидетельство о каком-то необычном феномене ещё не может быть квалифицировано как новое знание. Последнее творчески возгорается в активном субъекте, откликается из глубин его собственного существа.