Но в чём состоит генезис энергетичности? И что скрывается за понятием «масса»? Скажут: характеристика инерционных или гравитационных свойств тела. Но инерция и гравитация - это эмпирические факты, ничего не сообщающие о своём происхождении, тем более как о необходимости, помимо своей фактичности. И в чём суть таинственной связи между ними, в результате которой так называемая масса и в гравитационных взаимодействиях, и в инерционных, существующих как бы независимо друг от друга, совпадают. В отношении представителей «второй волны» всё же излишне столь же сурово их оценивать, как это делает Шеллинг в отношении того же Ньютона, обвиняя его в гибели физики. Своими теориями и Максвелл, и Эйнштейн, и их последователи существенным образом поспособствовали постановке сил природы на службу человечеству и дали свежую пищу созерцающему уму. И этого более чем достаточно, чтобы быть им благодарными. Наверное, это был необходимый исторический этап в постижении природы. Что же касается того, что смысл Вселенной остался ими неразгаданным, то, по-видимому, в эпоху, когда они жили, для торжества истины природы ещё не вышел срок.
Обратимся снова к Хокингу. Он сетует, что математический аппарат физики стал сложен для философов. Как и для всех остальных, замечает он, кроме специалистов. Примечательный пассаж. Дело в том, что в науке сложилась странная практика, когда математика, изначально предназначенная для формального представления связей фактов и процессов окружающего человека мира, превратилась у учёных в некую самостоятельную самодовлеющую якобы действительность. Эта математическая псевдодействительность, «отслоившаяся» от физического сущего, существующая как бы сама по себе и подменяющая, в конце концов, это сущее, уводит учёного, не замечающего этой метаморфозы, в мир математических галлюцинаций. А «птичий» язык математических символов, непонятный не посвящённым в научную корпорацию, ограждает членов этой корпорации от критических оценок извне. Вернее, язык у учёных указанного толка трансформируется в «птичий», когда математические идеализации причудливым образом переплетаются у них с умственными отвлечённостями, в результате чего происходит гипостазирование ирреальных призраков. Немудрено, что из такой репрезентации составить ясное представление об исследуемом объекте, не вызывающее когнитивного диссонанса и не противоречащее чувственно-рассудочному опыту, для любого, - в том числе для философа, - находящегося в трезвом уме и твёрдой памяти, не представляется возможным. Содержательная физическая интерпретация подменена симбиозом фикций. Так, излагая в рамках квантовой механики теорию альтернативных траекторий Ричарда Фейнмана, объясняющую эффект интерференции при пролёте через экран с двумя щелями так называемых бакибол - особой формы молекулярного соединения углерода, напоминающего по форме футбольный мяч, - Хокинг ничуть не удивляется магической способности молекул «прожить» все возможные истории. Или принимает так называемое мнимое время за нечто действительное. Учёные мужи, решившие в какой-то момент, что не пристало им связываться с метафизическими фантазёрами, «измышляющими гипотезы», что, опершись на математическое рацио, они и так твёрдо стоят на земле, сами в свою очередь постепенно насочиняли столько не укладывающихся в голове небылиц, искренне веря в их реальность, так что писатели в жанре научной фантастики, как говорится, отдыхают. Например, чего стоит «сизифов труд» поиска оправдывающей математическую теорию интерпретации, в которой необходимо состыковать нестыкуемое - одновременно, или вероятностно наполовину, живого и мёртвого пресловутого «кота Шрёдингера». Здесь и копенгагенская интерпретация, и многомировая, и даже такая, где чуть ли не самого кота и надо спросить, жив он или мёртв. И всё это всерьёз обсуждается! Когда не замороченному математикой здравому уму очевидно: отталкиваться от математической идеализации, оставаясь внутри неё, - несмотря на то, что она в каких-то условиях и описывает физические процессы приемлемо, - пытаться делать умозаключения о существе наблюдаемого явления - это примерно то же самое, что по виду подпрыгивающего человека судить об анатомии его ног. И вывод, что в его ногах спрятаны металлические пружины, не будет казаться чем-то невероятным, при том, что связи с действительностью здесь нет ни в одной точке. Это типический кантовский случай «вещи в себе». Потому что Кант различал в интеллектуальной части познания только индукцию, которую, как известно, завершить невозможно. И поэтому в таком усечённом познании действительно вещь всегда будет оставаться в себе. Открестившись от метафизики, сциентисты, «пляшущие» - в большинстве своём - преимущественно от математической «печки», не осознают, что исповедуют, в свою очередь, её суррогат. Причём не блещущий новизной. По сути, они исповедуют, не догадываясь об этом, некоторую модификацию пифагорейства. Пифагорейцы, как известно, метафизической сутью сущего считали число. Попытка же соединить эту абстракцию с реальностью неминуемо приводит к какому-нибудь фантазму. Сциентизм, высокомерно считающий, что освободился от метафизики, в действительности вляпался в её архаичную форму. Пренебрежение целенаправленным метафизическим созерцанием оборачивается очередной гримасой метафизики. Мимо метафизики - если перефразировать слова героя булгаковской пьесы - не проскочишь.
Ещё одна надуманность, имеющая, пожалуй, самое широкое хождение в современной физике и призванная иллюстрировать эйнштейновскую теорию. Это так называемое пространство-время, где время выступает однородной с пространственными координатами переменной. А в некоторых трактовках даже не исключается возможность его обратного хода, если математическая модель этого не запрещает. В этой связи уместно ещё раз вспомнить проницательного Николая Бердяева: «Время для моего существования первичнее пространства, и пространство в моем существовании предполагает время. Поэтому научная теория о том, что время есть четвёртое измерение пространства, не имеет метафизического значения»Бердяев Н. Я и мир объектов // Философия свободного духа. - М.: Республика, 1994. - 480 с. - С. 288.. Не насилуя собственный рассудок и воображение, какую-либо значимую для человека позитивную семантику из эйнштейновской пространственно-временной отвлечённости, на реальности которой настаивают физики, несмотря на все старания иллюстраторов указанной четырёхмерной абстракции, разум извлечь не в состоянии. Представить себе наглядно своё существование в этом сочинённом мире здравый рассудок просто отказывается. Но, парируют некоторые адепты математической реальности, отсылая к научным авторитетам, это, оказывается, проблема рассудка. Время наглядности, говорят они, прошло. И такими спекулятивными изысками вся физика буквально нашпигована. Действительно, некоторые естественные феномены непривычны для обыденного сознания, но это ещё не повод делать фантасмагорические, по сути, толкования физического мира. К сожалению, произвольно интерпретируемые математические идеализации, применявшиеся поначалу во внутрикорпоративной коммуникации, с лёгкой руки популяризаторов науки стали общепринятыми. И Хокинг также приложил к этому специфическому фэнтези свою руку. В этой связи признание его популяризаторского опыта положительным представляется неоправданным. На самом деле у него, как и у многих других, мы наблюдаем нерефлексивное принятие условности за сущее. Искусственная правдоподобная копия принимается за подлинник. Такая подмена способна лишь усугубить сумбур в голове неподготовленного читателя, пожелавшего приобщиться к достижениям науки. Значительную долю вины за это - в случае с Хокингом - следует возложить на книготорговцев, спровоцировавших выдающегося астрофизика пуститься во все тяжкие популяризаторства; чтобы заработать на его известности. Необходимо оговориться, в лице Стивена Хокинга здесь лишь персонифицируется общая тенденция, присущая физике в целом, и не ставится задача дискредитировать его самого. Хокинг, безусловно, выдающийся теоретик и мужественный человек, добившийся незаурядных результатов вопреки своему недугу, приковавшему его к инвалидной коляске. Своими достижениями в физикоматематическом моделировании так называемых чёрных дыр он заработал непререкаемый авторитет. Заслуги его перед наукой сопоставимы, не больше и не меньше, с заслугами его великого соотечественника Исаака Ньютона. И символично, что оба занимали одну из самых престижных должностей - Лукасовского профессора Кембриджского университета. Но в онтологическом плане Хокинг, как и подавляющее большинство представителей сциентистской науки, наивен как ребёнок. Он, чувствуя свою философскую беспомощность, вопреки громким реляциям научного официоза, ищет оправдания сложившимся методологическим канонам, которым он следует. И находит его у поверхностного Поппера: «Любая разумная научная теория, касается ли она времени или любого другого предмета, должна, по моему мнению, основываться на наиболее работоспособной философии науки - позитивистском подходе, который был разработан Карлом Поппером и другими. Согласно этому образу мысли научная теория - это математическая модель, которая описывает и систематизирует производимые нами наблюдения. Хорошая теория описывает широкий круг явлений на базе нескольких простых постулатов и даёт ясные предсказания, которые можно проверить. Если предсказания согласуются с наблюдениями, теория выдерживает испытание, хотя никогда нельзя будет доказать её правильность». Поппер своей профанацией доступен наивному сознанию. И в этом секрет его популярности. Он правдоподобен, если использовать его же лексико-гносеологическую новацию.
Возможно, следующее возражение: быть может, нет большой беды в том, что наука не признаёт никакую метафизику. Главное, мол, чтобы она эффективно выполняла свою функцию - способствовала освоению окружающего мира, обеспечивала так называемый научно-технический прогресс. И, как будто бы, она со своей задачей справляется. Однако достижения науки можно признать и достаточно скромными, смотря с чем сравнивать. Тот, кто имеет широкий и компетентный взгляд на естествознание в целом, не может не заметить глубочайшие разрывы между разными его нишами. Так что впору говорить о кризисе, а не об успехах. Например, в той же физике серьезнейшая проблема - отсутствие парадигмального единства между двумя её основными кластерами. А именно, между космологией, теоретическим базисом коей является эйнштейновская общая теория относительности, и квантовой механикой. Эти два направления сосуществуют, почти не соприкасаясь. При этом ясно, что без согласованной содержательной естественно-научной интерпретации всей совокупности природных феноменов, исходя из понимания их единого генезиса, «коперниканский переворот» в виде «теории всего», как представляется, неосуществим. Особенность, возможно историческая, настоящего момента состоит в том, что естествознание как набор изолированных дисциплин почти исчерпало себя. Причём чтобы связалось воедино масштабно несопоставимое, необходим целостный метафизический концепт природы. Но в поисках эвристик этого концепта обращаться к механистичному Попперу категорически противопоказано. Ничего, кроме образчиков плоского редукционизма, наподобие следующего, предложить он не может: «Физика и химия не очень отличаются друг от друга, и области их применения тоже как будто не очень различаются, за исключением того, что химия, как её обычно понимают, неприменима при очень высоких температурах и, может быть, при очень низких. Следовательно, было бы не очень удивительно, если бы оправдались давние надежды на то, что химия может быть сведена к физике, что, кажется, и происходит в последнее время. Здесь мы имеем подлинно парадигматический случай «редукции» - под «редукцией» я подразумеваю, конечно, то, что все открытия в области химии можно объяснить (то есть вывести), исходя из принципов физики. Хотя такая редукция была бы не очень удивительна, это был бы огромный успех науки. Это было бы не просто упражнение в унификации, а реальное продвижение в понимании мира. Предположим, что эта редукция полностью осуществилась. Это позволило бы надеяться, что когда-нибудь, возможно, нам удалось бы и все биологические науки свести к физике»Поппер К. Объективное знание. Эволюционный подход / Пер. с англ. Д.Г. Лахути. Отв. ред. В.Н. Садовский. - М.: Эдиториал УРСС, 2002. - 384 с. - С. 276-277. 115. Ещё немного - и Поппер договорился бы до того, что и человека когда-нибудь удастся свести к физике. Он не замечает даже эмпирических фактов, выявленных и описанных сугубо техническими специалистами, заметившими феномен эмерджентности. Суть которого - свойства сложного не сводятся к свойствам составных частей или их сумме. Неужели автору концепции критического реализма грезилось, что в редукционных физикобиологических формулах, если таковые представить, проступят генезис и тайна жизни? Проблемы естествознания, проявляющиеся в его фрагментарности, обусловлены в значительной степени смутностью его истоков для философов и уж тем более для самих учёных. Эта непреодолённая неопределённость генезиса науки проявилась и конкретизировалась в гносеологии в виде неразрешимой контроверзы в представлениях мира и природы: целостно-органического и механистически-атомистического. Последнее в настоящее время по-прежнему занимает абсолютные доминирующие позиции и в философском сообществе, и в научном. Поэтому естественно-научный «лоскутный» кризис - позволю себе такой оборот - в определённом смысле есть кризис механистически-атомистического подхода. При том, что уже в новейшее время в обозначенном застарелом мировоззренческом споре было предъявлено немало доводов в пользу целостно-органической установки. Наука испытывает острую необходимость, чтобы ей объяснили её собственные основания, поскольку сама понять их она не в состоянии. Причём «наднаучного» объяснения ждать неоткуда, кроме как со стороны философии. Без этого наука парализует сама себя вавилонским разноязычием своих произвольно-субъективистских интерпретаторов.
В философских анналах, даже если учитывать только последние два столетия, уже накоплено в пользу целостно-органического мировоззрения и соответствующей гносеологической парадигмы, в противовес атомистической, достаточное количество разноплановых, но веских аргументов, предъявленных весьма незаурядными мыслителями. К каковым следует отнести французского философа, представителя интуитивизма и так называемой философии жизни Анри Бергсона. Ключевая метафизическая сущность, которую он осмысляет, что естественным образом приводит к целостно-органическому миропониманию, хотя непосредственно в таком ракурсе проблема им не разрабатывается, обнаруживается за привычным понятием времени: «Сторонники этого учения говорят и о времени, произносят это слово, но не думают о том, что оно означает, ибо время здесь лишено действенности, - а раз оно не действует, оно есть ничто. Радикальный механицизм предполагает метафизику, в которой целостность реального даётся сразу в вечности, и где видимая длительность вещей выражает только несовершенство духа, который не может познать всего одновременно. Но для нашего сознания, то есть для того, что является самым неоспоримым в нашем опыте, длительность - нечто совершенно иное. Мы воспринимаем её как поток, в который нельзя войти вновь. Мы хорошо чувствуем, что она - основа нашего бытия и сама субстанция вещей, с которыми мы связаны. Напрасно нас соблазняют блестящими перспективами универсальной математики: мы не можем жертвовать опытом ради требований системы. Вот почему мы отвергаем радикальный механицизм». В монографии «Творческая эволюция» в тонком и последовательном дискурсе, предметом которого выбрана биологическая эволюция, Бергсон показывает невозможность качественной эволюции живых существ посредством малых некоррелированных случайных изменений их органов. Он убедителен в том, что только синхронизированные во временном потоке изменения различных частей биологического организма обуславливают конкретную эволюционную линию, причём как некий творческий порыв, а не как хаотическая акциденция. Что подтачивает дарвиновскую доктрину, которая в определённых пределах, конечно, хороша для объяснения адаптивных способностей живых организмов к изменениям внешней среды, но далеко недостаточна в контексте генезиса эволюции. Кардинальное отличие неживого от живого состоит, в частности, в том, что в феномене живого существа наглядно демонстрируется организмичность. Можно сомневаться в её происхождении, но её фактичность трудно оспаривать, она, как говорится, налицо. В неживой же сложной субстанции целостно-органическое начало как прибавление бытия по отношению к суперпозиции субстанций компонент, репрезентируемых интеллектом, неочевидно. Но универсальность позиции Бергсона - и в этом её замечательность - позволяет распространить логику его рассуждений и на мир неживой природы - на Вселенную в целом. У Бергсона время проступает как отражение над-пространственной, или пред-пространственной, эссенции и силы, действующей вездесуще в разрозненной множественности пространства. Жаль только, что содержательно о метафизическом плане времени французский философ слишком скуп. Тем не менее, те же попперовские изыски о сведении всего и вся к физике на фоне бергсоновского глубокомыслия выглядят просто наивными. В чём бы состояло «продвижение в понимании мира» от вожделенной для Поппера физикалистской унификации, остаётся только гадать. Даже пресловутой практической пользы от этого никакой. Механистически мыслящие Поппер и иже с ним, стремящиеся свести весь мир к общему физическому знаменателю, не замечают - при переходе от физики к химии, от химии к биологии - совершенно новых и неожиданных атрибутов, которые невозможно с необходимостью предугадать через индукцию. Экзистенциально новое, наблюдаемое в биологии в сравнении с неживой природой, например, эмоции, непосредственно манифестируемые живыми существами, мнится Попперу не более чем акциденцией. Хотелось бы обратить внимание, что термин «акциденция» семантически более содержателен в варианте перевода с латинского, как «неожиданно появляющийся», а не как «случайный». Сложное - не просто громоздкое, оно чревато экзистенциальными неожиданностями.
Мыслителем, системно заострившим внимание на целостно-органической парадигме, был, как известно, Николай Лосский, опубликовавший в начале ХХ века работу «Мир как органическое целое». Что вполне закономерно для представителя так называемого интуитивизма, к каковым относится означенный русский философ. Потому что идея мира как органической целостности сторонникам, например, эмпиризма, материализма или позитивизма попросту чужда. Интуитивизм же не препятствует восхождению до такого уровня созерцания. Интуиция - мощная гносеологическая способность, данная человеку, позволяющая преодолеть ограниченность, отрывочность и разобщённость сведений опыта. Относить интуицию в познании к случайному моменту могут только очень невнимательные мыслители. Любой по-настоящему вдумчивый учёный и естествоиспытатель регулярно подпитывается интуитивными озарениями, хотя может этого и не замечать, поскольку не рефлексирует. Рефлексия свойственна, в первую очередь, философам. С другой стороны, склонность к абсолютизации интуитивного аспекта в гносеологии или упование на интуицию, когда ещё не вышел срок для созерцаний определённой глубины, когда воображение ещё не связано достаточным количеством семантических нитей с эмпирикой, чреваты в лучшем случае схоластической беспредметностью, в худшем - заблуждениями. Только по достижении некой «точки бифуркации», когда совокупный опыт, более обширный, чем прежде, но всё же остающийся всегда ограниченным, естественно укладывается в рождённую интуицией надопытную связную картину, что не только объясняет весь известный опыт, но и открывает новую и неожиданную перспективу, которая недальновидной эмпирике даже присниться не могла, не то что стать осязаемой для её коротких рук, освещая пространство возможного опыта так же ярко, как уже апробированного, и составляя непрерывный гносеологический континуум, только тогда приоткрывается подлинная суть некоторой действительной реальности, её идея, обусловленная духом. В связи со сказанным непосредственно выше следует отметить, что в отношении концепции мира как органического целого во времена Лосского общий гносеологический ландшафт ещё оставался пустынным и рыхлым. Слишком велика была ещё разница между объёмом идейного множества мировой целостно-органической панорамы и объёмом множества различений естественно-научного опыта. Справедливости ради надо отметить, что и сейчас этот разрыв достаточно велик. Поэтому свой дискурс Лосский вынужден был строить на семантически бедной почве, используя в качестве аргументов малоубедительные механистические феномены из физики, такие, например, как сообщающиеся сосуды с различными жидкостями. Или примеры общественно-социального опыта, рассматривая их в одном ряду с физическими отношениями, что выглядит как натужная и искусственная спекуляция. Хотя Лосский прекрасный логик, в целостно-органической концепции философа почти отсутствует диалектика, что существенно обедняет его анализ, лишает его динамической компоненты, а мысль его, в поиске позитивного оправдания своей интуитивной эвристики о мире, за недостатком содержательной конкретики отвлекается, в конце концов, на смыслы, весьма далёкие от рассматриваемого вопроса: царство гармонии и красоты, царство вражды. По сути, он, не замечая этого, смешивает объективно-исторический аспект и этику, подчёркивая в то же время, что этика - не его сфера, и что её он не касается. Но именно в эту сферу он в итоге и вторгается. Но будучи действительно далёким от этической проблематики, она у него не оригинальна и повторяет известную схоластику. Тем не менее, монография Лосского - значительная и заметная веха в осознании мира в актуализированном им направлении. Ценная ещё и тем, что в то время, когда под влиянием модернистских веяний философия продолжала утрачивать семантику духовного начала, он логически виртуозно утверждал Дух как метафизическую необходимость: «Если отношения суть продукт духа, то наличность их в предметах указывает на то, что духовность разлита во всём мире, даже в материальной природе, и сколь бы загадочною она ни казалась, для решения проблемы нужно идти вперёд в безграничный мир, а не отступать назад в маленький уголок своего я, субъективируя отношения вопреки очевидности»Лосский Н. Мир как органическое целое. - М.: Г. А. Леман и С. И. Сахаров, 1917. - 170 с. - С.32..