Среди выдающихся философов одним из первых, кто осуществил решительный поворот в сторону экзистирующего субъекта - этого уникального «объекта» из всех наличных, через которого подлинная действительность только и может содержательно раскрываться, - был, наверное, Сёрен Кьеркегор: в «Стадиях на жизненном пути» (с. 342) говорится: «Это действительно дело духа - вопрошать о двух вещах:
1) возможно ли то, что говорится?
2) способен ли я сделать это?
Однако совершенно бездуховный будет вопрошать о двух других вещах:
1) действительно ли это случилось?
2) действительно ли мой сосед Кристоферсен сделал это; неужели он и в самом деле это сделал?»
Тем самым вопрос о действительности оказывается подчеркнутым этически. С точки зрения эстетической или интеллектуальной, глупо спрашивать о такой действительности; с точки зрения этической, глупо спрашивать о такой действительности в терминах наблюдения. Однако этически задаваясь вопросом о моей собственной действительности, я вопрошаю о её возможности - с той только разницей, что такая возможность вовсе не остаётся эстетически и интеллектуально безразличной, но является мысленной действительностью, которая соотнесена с моей собственной личной действительностью, - иначе говоря, с тем, что я способен это осуществить. Именно как истины и есть истина»Кьеркегор С. Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам». Издательство С-Петербургского Университета, 2005. - 680 с. - С. 350..
Кьеркегор глубинно переформатировал понятие действительности. То, что до него в гносеологическом аспекте считалось чем-то ненастоящим, эфемерным - область внутреннего, сиречь этического, - было различено им как ничуть не меньшая действительность, чем всё внешнее, и имеющее не меньшее, а большее онтологическое значение, чем так называемое «объективное». Так же как подводная невидимая часть айсберга «значимее», чем надводная. Статус подлинно действительного получила вся духовная жизнь субъекта. Индивид ощущает всем своим существом свой страстный метущийся дух, который несомненен для него более всего остального, и, соответственно, действителен безо всяких спекуляций. Причём внутренняя - этическая - действительность воспринимается как живая, бесконечно переменчивая, содержательно безграничная и страстно заинтересованная в своём утверждении в вечности. По сравнению с ней вся внешняя по отношению к человеку природа, которую материалисты полагают чем-то основополагающим, вечным и надёжным, - не более чем что-то мертвенно инертное, жёстко ограниченное в степенях свободы, акцидентное, безучастное к своему настоящему и будущему и само по себе бессмысленное. На природу человек взирает в недоумении. Для чего она? В чём её смысл? В каком отношении находится она к духовной действительности субъекта? Опыт постижения и освоения предметной реальности, опыт того же естествознания, особенно последнего столетия, - когда не методология, а научная интуиция мощно заявила о себе, субъективная по-существу, - убеждают, как это не покажется кому-то странным, что материя вторична в сравнении с человеческим духом и подвластна ему, как некая периферия подлинной действительности, а не наоборот. Так что же ищет человек, познавая природу? И что это значит - познать природу? На какой вопрос необходимо получить ответ, чтобы им удовлетвориться? Неужели утверждение, что определённый предмет есть то-то и то-то - иначе говоря, ответ на вопрос «что?» - и так-то и так-то себя проявляет, и есть конечный пункт поисков, позволяющий самоуспокоиться, самодовольно объявляя, что постигнуто нечто существенное? Неужели ничего большего за этим не стоит? Такой взгляд - крайняя близорукость, если не сказать глупость. Но именно на похожей точке зрения настаивает Карл Поппер.
Подобное знание действительно можно назвать объективным, но ценность его невысока. Означенная позиция смахивает на ситуацию с дремучим аборигеном, которому только вчера показали такую невидаль, как механические часы, и он усвоил, что сия невидаль - это вещь, имеющая подвижные так называемые стрелки, стёклышко, издающая характерные тикающие звуки и весьма полезная в хозяйстве для координации совместной деятельности. И решившему, что все остальные вопросы в отношении этой вещи можно считать «неплодотворными». Если же абориген окажется достаточно любопытным и разберёт часовой механизм по частям, а затем снова самостоятельно соберёт, иначе говоря, поймёт принцип, как работают часы, то есть ухватит идею, лежащую в основе устройства, и, по сути, будет способен самостоятельно изготовить подобный механизм, то порядок обретённого им знания не сравнится с первоначальным. И назвать такое знание объективным означает погрешить против истины. Так как посредством вещи аборигеном будет схвачен замысел конструктора механических часов, то есть сугубо субъективная идеальная субстанция.
Здесь уместен ещё и следующий вопрос. Что же позволило аборигену, не умеющему читать чертежи, схватить чужую мысль, зашифрованную в теле утилитарной вещи, понять идею, принявшую объективную форму? Ответ напрашивается сам собой - когнитивные механизмы, присущие всем людям, имеют всеобщий характер. И рассудочные реакции как объективного наблюдателя, и упорядочивающие категории мышления как систематизатора, и, что самое загадочное, эвристики, рождаемые подсознанием, как созерцателя, и причинно-следственные дедуктивные логические умозаключения как аналитика универсальны для всех экзистирующих субъектов: и аборигена, и обывателя, и инженера, и естествоиспытателя. Все они сделаны, можно сказать, с одной кальки. Не зря среди умельцев-механиков имеет хождение присказка: что один человек придумал и собрал, то другой человек сможет понять и разобрать (и в прямом, и в переносном смысле). Сей факт сам по себе любопытен.
Но фишка - да простят меня блюстители изящной словесности - состоит в том, что содержательная суть идей, «зашитых» в природных объектах, созданных явно не человеком, тождественна познавательным принципам, присущим человеку. Что и позволяет последнему угадывать и «прочитывать», в конце концов, природные «чертежи». Неужто безучастный и бессмысленный случай, которому материалисты приписывают всё и вся вокруг, настолько умён и всемогущ, что способен не только творить природный космос как гениальный архитектор, но и согласовал принципы, по которым человек строит свои идеальные представления, с принципами космического строительства. Верить в такие всеохватывающие чудеса, как дети верят в Деда Мороза, конечно, не возбраняется. Но, как представляется, подобную веру следует признать гносеологическим инфантилизмом, и зрелому уму он не к лицу. Как опытный археолог не спутает едва проступающие руины древнего города со следами, оставленными в результате вулканической деятельности, или мастер кисти не примет рисунок доисторического человека на камне за художества солнца и ветра, так и непредвзято настроенный мыслитель не должен обманываться произвольными и сомнительными декларациями о феномене космоса как случайной игры, так называемых природных законов, генезис которых проблематичен сам по себе. И уж тем более оному мыслителю не пристало возводить всеведение случая в квадрат, приписывая якобы всезнающей эволюции - суть той же бесконечной цепи случайностей - педагогические таланты научать субъекта способности поверять гармонию природы алгеброй. Не разумней ли - по опыту хорошо апробированной практики проникновения через творение мастера в его идейный замысел - видеть в природе руку Творца. Создавшего, по тому же единому замыслу, и человека, когнитивные механизмы которого изначально согласованы с идеальными принципами, в соответствии с которыми устроен космос. Причём означенные механизмы не надуманы, а скопированы Творцом с самого себя, в какой-то их малой части, «по образу и подобию», как утверждает религиозное откровение, и, соответственно, имеют онтологический порядок. Имеет смысл ещё раз подчеркнуть, что генезис познавательных интенций обусловлен безусловной активностью субъекта, где когнитивные механизмы - суть атрибутивные свойства его перманентной деятельностной экзистенции, уже самой по себе являющейся протопознанием - первичной формой познавательной деятельности, её релевантной частью. Соответственно, естественным и ожидаемым этапом любого познавательного процесса конкретного природного объекта, завершающего некоторое относительное его постижение, также должно быть не что иное, как определенное действие - верификация. Чем же ещё поверять некоторое знание-мысль, то есть сугубо идеальное и подвижное образование, рождённое в недрах отдельного субъекта - даже если имя ему Бог - и недоступное для непосредственного восприятия, как не чем-то противоположным, фиксированным и сенсибельно доступным.
Вообще странным зрелищем выглядит спор, когда два лагеря сходятся в противостоянии идей об одном и том же объекте, и каждый пытается доказать свою правоту лишь из умозрительных посылов. Это то же самое, что пикироваться о преимуществах одного из двух проектируемых автомобилей, какой из них лучше, сравнивая качество оформления документации того и другого. И в той же мере странными являются всё ещё встречающиеся претензии на чистое умозрение о реальной в последней инстанции сути некоторого природного объекта, тем более о действительности вообще. Различение фундаментального значения верификации, рассматриваемой с широких философских позиций, а не только расхожего банально-прагматичного - «практика критерий истины», указывает на неразрывную глубинную связь человеческой духовно-идеальной действительности, проявлением которой является разум - но не только, - с материальной реальностью, что и позволяет не просто постигать последнюю, и в целом мир, но соучаствовать в его со-творении. Свободный дух из себя творит материю, а не выступает случайным модусом материи - «свойством высокоорганизованной материи». При этом верификация позволяет отделять подлинные «зёрна» действительности от «плевел» оторванного от реальности интеллектуального воображения.
Возможность содержательно высказаться о природном объекте и при этом свести к минимуму вероятность впасть в то или иное заблуждение открывается в том случае, когда это высказывание органично соединяет два фундаментальных гносеологических потока. Первый - свободное интеллектуальное интуитивно-эвристическое созерцание, то есть сугубо субъективное отправление. Второй - чувственно-рассудочный опыт наблюдения - апперцепцию, являющуюся сугубо внешней по отношению к субъекту индуцированной реакцией. Пересекаясь и согласованно дополняя друг друга, два этих потока выводят к некоторой реальной природной картине, по аналогии, как точка схождения двух лучей, пеленгуемых двумя разнесёнными приёмниками, указывает точное местоположение источника света. Ни чистый опыт, систематизированный категориями мышления, на чём настаивают сенсуалисты и эмпирики, ни чистое интеллектуальное воображение по отдельности не гарантируют какое бы то ни было приближение к истине и чреваты грубыми ошибками. Но необходимо отметить, что первый из отмеченных потоков - интуиция - гораздо мощнее и обладает большими, практически безграничными потенциями. Результаты верификации сигнализируют, насколько органично произошло объединение указанных потоков. В нашу эпоху уже не нужно, как представляется, чрезвычайно развёрнуто эксплицировать наличие и существенность означенных гносеологических различений. Само время расставило всё по своим местам. И научный эксперимент - суть верификация, - который стал неотъемлемой частью научного познания, и теоретико-эвристические репрезентации, опирающиеся на первичную эмпирику, наглядно иллюстрируют свою экзистенциальную значимость, являясь необходимыми диалектическими противоположностями. Тем не менее, и ныне среди учёных встречаются те, кто абсолютизирует одно из двух указанных гносеологических диалектических противопоставлений. Что же касается тех, кто полагает, что можно с помощью чистого мышления поставить все точки над i в отношении действительности, то тот же Кьеркегор уже давно вынес вердикт - по-моему, вполне резонный - относительно претензий мышления на окончательное решение вопроса о действительности. «Вместо того чтобы признать, что идеализм прав, - однако заметьте, пожалуйста, прав таким образом, что тут приходится отказаться от всякого вопроса относительно действительности (связанного с удерживанием некоего аn sichAn sich (нем.) - «в-себе», то есть объект как «вещь-в-себе»; прим. автора.) в связи с мышлением как искушением, которое, подобно всем прочим искушениям, отнюдь не отменяется, когда ему поддаешься, - вместо того чтобы положить конец кантианским отклонениям, которые поставили действительность в отношение с мышлением, вместо того чтобы передать всю действительность этике, Гегель и в самом деле пошел ещё дальше, поскольку он стал совсем уж фантастичным, пытаясь преодолеть скептицизм идеализма с помощью чистого мышления, которое остается всего лишь гипотезой, и хотя вовсе не провозглашает себя таковой, является чистой фантастикой. Этот триумф чистого мышления (утверждающего, что внутри него бытие и мышление суть одно и то же) одновременно смешон и печален, поскольку внутри чистого мышления вообще не может быть реально поставлен вопрос о различиях.
Греческая философия, вполне естественно, полагала, что мышление обладает некой реальностью. Размышляя над этим, неминуемо приходишь к тому же самому результату; однако совершенно непонятно, зачем философу смешивать мысленную реальность с действительностью? Мысленная реальность - это возможность, и мышлению следовало бы прекратить все подобные вопросы относительно того, что на самом деле является действительным. Сомнительность самого «метода» стала вполне очевидной на примере отношения Гегеля к Канту. Скептицизм, который конфискует в свою пользу все мышление, не может быть прекращён, если его просто додумать до конца, поскольку сама эта процедура поневоле осуществляется внутри мышления, которое всегда стоит на стороне подобного мятежника. Эта цепочка должна быть прервана. Отвечать Канту изнутри фантастического SchattenspielSchattenspiel (нем.) - «театр теней»; прим. автора. чистого мышления значит не отвечать ему вовсе. Единственное an sich, которое не может быть помыслено, это экзистирование, с которым мышление не имеет вообще ничего общего»Кьеркегор С. Там же. - С. 355-356..
Различение Кьеркегором внутреннего экзистирования, которое он и фиксирует как подлинно ощущаемую действительность, как нечто сугубо интимное, частное, не охватываемое категориями всеобщности, - то, что рефлексируется им посредством понятия «страсть», а значит, не подвластное интеллектуальным спекуляциям, позволяет, в свою очередь, обнаружить связанный с субъектом латентный диалектический момент. Обнаружение последнего приоткрывает смысл познавательной деятельности человека и даёт возможность содержательно формулировать ответ на вопрос: «Для чего она, Вселенная?» Познавая как будто бы внешние объекты, объективное, на самом деле, в то же самое время и прежде всего, индивид познаёт самого себя, познаёт действительность духовной страсти, направляемой им на выявление действенности своих внутренних, доселе не апробированных способностей. И в плане синтеза идеальных интеллигибельных вещей - скрытое действие, и в плане создания сенсибельных вещей - проявленное действие. Поскольку, разрабатывая ту или иную действительно незаурядную теорию - новое слово в науке - или ставя парадоксальный эксперимент, позволяющий в ином и, опять же, новом ракурсе увидеть окружающую реальность, настоящий учёный не просто компилирует какие-то логические и математические конструкции или равнодушно-механистично подшивает в папку собранную по городам и весям информацию о каких-то феноменах. Хотя - сплошь и рядом - случаются и такие прецеденты. Но они свидетельствуют лишь о том, что мы столкнулись не с научной деятельностью, а с научным начётничеством или чем-то иным, весьма далёким от науки. В подобных случаях правильней говорить о псевдоучёном, ожидать от которого каких-то прорывов в науке не приходится, в лучшем случае он систематизирует известное, или полемически представит уже существующие точки зрения в отношении проблемы. Настоящий учёный сублимирует всю страсть своего духа на интересующем его предмете. Он развивает себя по всем направлениям, преодолевает свою ограниченность и расширяет свои горизонты. В результате он не просто что-то открывает или преподносит невиданный ранее интеллектуальный продукт. Он сам становится другим, каким ранее себя не ощущал - в плане и когнитивных способностей, и деятельно-волевых. Он обретает иную степень внутренней свободы, ощущает себя творцом, а не тварью. Через постижение внешнего - объективного - индивид познаёт диалектически противоположное, внутреннее - субъективное, собственную глубину, о которой он даже не подозревал. В представленном диалектическом ракурсе становится понятным смысл и назначение природы, Вселенной - почему она есть, для чего. Точнее, для кого. Для субъекта, для человека! Чтобы он мог познать своё, скрытое от него самого, могущество. Через считанные с природных объектов идеи он постигает глубину собственного духа, свои бесконечные способности и возможности, своё предназначение. Это школа его онтологического взросления. Он ученик, подготовляемый для божественных свершений, а Вселенная - лаборатория с широчайшим набором опытных образцов, которые он может «разобрать», а потом снова «собрать», и посредством которых он обнаруживает и оттачивает свои Богом данные таланты. Но если налицо ученики, то должен быть и учитель, который и создал эту «лабораторию» и который наставляет и ведёт их «через тернии к звёздам». С неизбежностью приходим к необходимости Творца, создавшего и природу, и субъектов, как говорится, «притёртых» друг к другу. Вселенная и человек находятся не в случайном отношении друг с другом, а сотворены взаимосогласованными. Так называемая русская религиозная философия - в лице того же Н. Бердяева - утверждает, что в человеке имеется две природы - духовная и материальная. И это так, отрицать это невозможно. Но указанная философия не артикулирует достаточно внятно указанное различение как необходимость, а это обязанность философии, в отличие от естествознания. Человек необходимо двуприроден, потому что его дух несовершенный, становящийся, обучающийся. А обучение происходит в материальной Вселенной, позволяющей попробовать всё, как говорится, «на зубок». И коль скоро это так, человеку необходима его материальная ипостась, дабы иметь возможность вступать в отношения с природой, он принужден к этому, чтобы верифицировать свои идеи - самоэкзаменоваться.
Натурфилософия в нынешнюю эпоху призвана, как представляется, противопоставить себя постулативному математизированному доктринёрству как основному методу, присущему естествознанию и уводящему в специфические отвлечённо-математические иллюзии. В шеллинговский списокШеллинг Ф. Идеи к философии природы как введение в изучение этой науки. - СПб.: Наука, 1998. - 518 с. главных фигурантов «слепого и безыдейного способа исследования природы» следует добавить и представителей «второй волны»: основателя классической электродинамики Джеймса Максвелла и создателя специальной и общей теорий относительности Альберта Эйнштейна, работами которых были заданы главные векторы развития физики на десятилетия вперед, на весь XX век. Насколько математически изящно они связали друг с другом физические явления и понятия, характеризующие материю, настолько же сущностно аморфно и генетически неопределённо представлена в их теориях материя. При этом собственные физико-математические отвлечённости - например, такие как абстракция полевой материи или сугубо математическая репрезентация криволинейного пространства, кривизна которого связана с массами находящихся там тел, но никак не прояснено содержательное существо этой связи, - были добавлены ими к уже имеющимся в физике ранее. Ни для Максвелла, ни для Эйнштейна эссенции, предлежащие используемым ими физическим понятиям с имманентными им силами, не приоткрылись ни в малой степени, так же как в своё время для Ньютона осталось terra incognita тяготение. Благодаря Эйнштейну пространство хотя и стало как бы физической средой, что позволило устранить надуманность дальнодействия, имевшегося у Ньютона, но генезис трёхмерного пространства как такового остался им непрояснённым. Физики- теоретики бьются ныне над «теориями всего» с пространственными метриками больше трёх, оперируя исключительно математическими моделями. Ничего предосудительного в этом нет. Но это движение на ощупь, так как в таком сугубо формальном подходе слишком много предположений и неопределённостей, чтобы надеяться на удачу. Не целесообразней ли всесторонне разобраться с наличной трёхмерностью, понять её принципиальную природу, и лишь затем покушаться на многомерные вселенские картины. Только после уяснения существа трёхмерной пространственности как частного случая множества возможных метрик и как элемента соответствующего субстанционального, а не математического, ряда возникают предпосылки для целенаправленного оправдания и синтеза не трёхмерных метрик. Ещё большим мраком покрыта суть времени. Что есть время? Если оно не психологическая фикция, а субъект физической реальности, то что или кто запустил протомаятник мироздания? И из чего соткана ткань времени, пронизывающая как радиация всю Вселенную и невообразимым образом придающая материи движение? Эти вопросы в естествознании не артикулируются. Спустимся, однако, на ступеньку ниже по иерархической лестнице экзистенциальных вопрошаний. Может быть, в отношении более ощутимых сущих более ясная картина? Эйнштейн явил миру знаменитую теперь формулу, связывающую энергию с массой и скоростью света. диалектичный гносеология истинность природный