Материал: Этюды о жизни и криминологическом творчестве

101

С тех пор мы тесно сотрудничаем и дружим. У нас много общих интересов. В исследовании преступности и ее причин открылись новые важные аспекты, в которых сказали слово многие наши коллеги. В результате возникла новая – невско-волжская школа криминологии. Собственно в развитие учения школы Дмитрием Анатольевичем и была написана книга.

** *

Начну с упрека автору: не знающий себе цену, ученый, всецело ушедший в науку и художественное творчество, представил свое издание весьма скромно, как бы походя – брошюра. Хотя в ней вовсе не пятьдесят страниц, а пять печатных листов!

На самом деле это монография, в которой изложены теоретические основы криминологии закона – финальной отрасли школы преступных подсистем, или более корректно именуемой невско-волжской школы. Кстати, здесь вновь с недоумением задумываюсь уже над авторским определением криминологии закона как финальной, т.е., как я понимаю, завершающей отрасли названной школы. Полагаю, это противоречит сущности представленной концепции, да и самому автору. И далее сам автор это подтверждает! Подводя итоги своих размышлений, Анатолий Дмитриевич пишет: «Вводя настоящим небольшим сочинением читателя в криминологию закона, автор видит дали ее развития – и теоретического, и прикладного». Какая же это завершающая отрасль, когда в ней самим же автором определены перспективы развития: «ожидаются фундаментальные, на уровне докторских диссертаций, исследования проблем: 1) преступных нормативных актов, 2) криминологического законодательства, 3) экспертизы нормативных правовых актов». И хотя только проблемам целей наказания посвящено более ста (философских, правоведческих, социологических, психологических и др.) концепций, напи-

102

саны десятки монографий13, теория криминологии закона открывает очевидные перспективы для исследования превентивной функциональности не только целей, но и других уголовно-правовых средств.

Полагаю, авторский перечень проблем остается открытым. Например, как имеющий непосредственное отношение к волжско-невской школе, я считаю целесообразным и перспективным разработку виктимологического аспекта предложенной концепции, особенно в той части, в которой автор видит ее перспективы развития, а именно в области разработки и реализации мер уголовно-правового воздействия и уголовной политики вообще.

Например, в концепции предлагается пересмотреть традиционные меры уголовно-правового воздействия и соответственно определить их новые функции. Именно функции. Цели – это все-таки прежде всего «предвосхищение в сознании результата, на достижение которого направлены действия»14. И, говоря, например, о целях уголовного наказания, именно в этом и усматривается их «призрачная» сущность, а что касается реального успешного целедостижения, то оно, по-моему уразумению, восхищения не вызывает.

Автор склоняется к более «приземленному» предвосхищению роли и значения уголовно-правовых мер противодействия преступности, определяя их сущность функциями. «Функция», в моем понимании, – это более объемная и сложная категория, нежели «цель». В функции внешне проявляются определенные свойства, характер, например, действия (познавательная функция) или деятельности («правоохранительной»). В то же время проявление этих свойств носят не случайный, а целенаправленный характер, т.е. в функции «заложены» еще направление и цель. Таким образом, можно гово-

13См.: Кузнецова Н.Ф. Понятие и цели наказания // Полный курс уголовного права: в 5 т. / Под ред. А.И. Коробеева. Т. 1. Преступление и наказания. СПб.: Издательство Р. Асланова «Юридический центр Пресс», 2008. С. 736.

14Цель // Философский словарь/Под ред. И.Т. Фролова. – 6-е изд., перераб. и доп. М.: Политиздат, 1991. С. 512.

103

рить о предназначении функции, которое определяется ее триединством – характером, направлением и целью.

Автором предлагаются три цели (функции): 1) «удержание лица, совершившего преступление, от возобновления преступной деятельности (функция защиты человека)»; 2) функция реституции, или восстановления положения потерпевшего (жертвы преступления); 3) функция ресоциализации виновного.

Например, в первом случае речь идет, как я понимаю, об обеспечении антикриминальной безопасности личности. И этой функции больше соответствует название-синоним (помещенное автором в скобки): «функция защиты человека». Именно в таком видении функция предполагает защиту любого лица – как совершившего, так и не совершившего преступление. Так, человек, назначенный на определенную должность в государственной службе, рискует стать «криминализированной жертвой» 15 . Во-первых, сама эта должность является коррупциогенной16; во-вторых, ситуация, или рабочая обстановка является, как правило, криминогенной (ввиду сложившегося управленческого коррупционного обыкновения); в-третьих, существует самый мощный фактор, точнее источник криминализации личности – подкуп или его провокация.

Криминологическая защита личности предполагает два аспекта ее реализации: а) защиту от внешних криминогенных, в данном случае коррупциогенных угроз; б) самозащиту личности («от себя самой» и от внешних воздействий), которая предполагает различные меры: воспитания умения избежать соблазна, высокой правовой культуры, активного правового поведения и т. д. К этому надо добавить и внеморальную мотивацию (соблазн, обусловленный чувством собственности, следование обычаю, в данном контексте коррупционному обыкновению, конформизм и т. п.).

15Горшенков Г.Г. Личность перед опасностью криминальной угрозы: монография. Н. Новгород, 2006. С. 77.

16См.: Минэкономразвития готовит списки коррупциогенных должностей [Электронный ресурс], – Режим доступа: http://www.psj.ru/news/detail.php?ID=16025 Проверено 21.12.2011.

104

Вцелом же содержание виктимологического направления криминологии закона определяет, как мне представляется, ряд объектов виктимологической безопасности, в частности:

1) лицо как возможная криминализированная жертва, т. е. будучи вовлеченное в преступную деятельность, спровоцированное на преступление или совершившие преступление в результате физического или психического принуждения;

2) жертва преступления: а) лицо, которое может оказаться или оказалось жертвой преступления непосредственно, т. е. рассматриваемая как элемент механизма преступления; б) жертва, не имеющая непосредственного отношения к механизму преступления, или опосредованная жертва, это может быть и юридическое лицо, определенная социальная группа;

3) лицо, имеющее касательное отношение к преступлению, претерпевающее вред или в отношении которого существует реальная угроза преступного посягательства: очевидцы, лица, сообщившие или имеющие намерение это сообщить о готовящемся либо совершенном преступлении.

Висследовании проблемы защищенности личности от «законодательной преступности» центральное место должно быть отведено источникам этой угрозы, в качестве которых определены преступный и криминогенный законы. «Как и другие подсистемы общества, – пишет Д.А. Шестаков, – она (законодательная сфера – авт.) содержит в себе и правоукрепляющий, и праворазрушающий, в том числе преступный потенциал».

Вразделе «Виды преступных законов и других актов законодательной власти» ученый излагает суждения, навеянные критическим анализом российского законодательства в том срезе, который позволяет пытливому уму ученого видеть в конкретных законах те их характеристики, или свойства, которые не позволяют истолковать данный закон не иначе, как криминогенный, а то и преступный.

Так, размышляя о развале Советского Союза и его законодательном обеспечении, ученый обращает внимание на то, что самым скверным из его