Аннотация
Границы литературного жанра: от детективного расследования к психоаналитической интроспекции
А.П. Бондарев
Московский государственный лингвистический университет
Цель предлагаемой статьи - проследить на примере эволюции детектива этапы его генезиса, становления, нормативизации (до уровня «классического») и выхода нарастающей фабульной проблемности за пределы когнитивного потенциала детективного жанра. Жанр, базовый концепт исторической поэтики, организуется смысловым ядром - единством денотативного, синтагматического и прагматического значений. Смена денотата (констелляции события) влечет за собой изменение синтагматики жанра в литературной системе и коррекцию его прагматики.
Ключевые слова: классический детектив, психологический детектив, типологические разновидности, детективное расследование, психоаналитическая интроспекция, денотат, синтагматика, прагматика
Abstract
детектив жанр когнитивный денотат
THE BOUNDARIES OF THE LITERARY GENRE: FROM DETECTIVE INVESTIGATION TO PSYCHOANALYTIC INTROSPECTION
А.P. Bondarev
Moscow State Linguistic University
The purpose of the proposed article is to trace, by the example of the evolution of the detective, the stages of its genesis, formation, standardization (to the level of “classical”) and the exit of the growing plot problem beyond the cognitive potential of the genre. Genre, the basic concept of historical poetics, is organized by the semantic core - the unity of denotative, syntagmatic and pragmatic meanings. The change of the denotation (constellation of the event) entails a change in the syntagmatics of the genre in the literary system and the correction of its pragmatics.
Key words: classic detective, psychological detective, typological varieties, detective investigation, psychoanalytic introspection, denotation, syntagmatics, pragmatics
Постановка вопроса
Телеология детектива (лат. detectio - раскрытие, обнаружение), ориентированная на анализ (дифференциацию и релятивизацию) конфликта между бессознательными притязаниями Id и противодействующими им нормативными требованиями Super Ego, выдвинула его в разряд наиболее востребованных литературных жанров XX века. Согласно статистическим данным полиграфическая индустрия Великобритании и США ежегодно выбрасывала на книжный рынок до пятисот наименований детективной продукции. Узнавая в криминальном сюжете констелляцию собственного невротического комплекса, в котором Id выступает как преступник, Ego как его жертва, а Super Ego берет на себя труд аналитического расследования, читатель интроецировал - включал в свое когнитивное поле - и закамуфлированную стратегию преступника, и паническое состояние жертвы, и разоблачительную тактику сыщика.
Человек современной цивилизации, изгнанный промышленным переворотом и научно-технической революцией из детерминировавшего его сословия, лишился и генетического тождества своего сознания со своим бытием. «Проективной идентификацией» [Овчаренко, 2010, с. 279] с преступником импульсивно отвечает «безосновный» человек на отведенную ему «прогрессом» функцию менеджера автономно функционирующего производства. Поднимающиеся из недр его души волны бунтарства опровергают презумпции классического либерализма конца XVIII - начала XIX века об эволюционном преображении илота Спарты в законопослушного члена гражданского общества. Согласно выводам фрейдомарксизма, именно ужесточению производственной дисциплины обязан безосновный индивид стихийной регрессией в варварство. В работах «Психология масс и фашизм» (1933) и «Эмоциональная чума человечества» (1953) Вильгельм Райх пришел к выводу, что коллективное бессознательное реагирует спонтанными вспышками насилия на репрессивную роль церкви, морали, техники, имущественного неравенства и государственного принуждения. «Агрессивность, - поддерживает В. Райха Эрих Фромм, - обнаруживается всегда рядом с целым набором вполне определенных признаков системы, таких как строгая иерархичность, лидерство, классовые противоречия и т д.» [Фромм, 1994, с. 148].
Даже Фрэнсис Фукуяма, наивный апологет «завершающего историю» либерального глобализма, вынужден был констатировать: «Либеральная демократия порождает “людей без груди”, состоящих из желаний и рассудка, но не имеющих «тимоса» (духа, по терминологии Платона)». [Фукуяма, 2010, с. 24]. Приступами неповиновения мстит глобализму бездуховный человек за наносимые ему моральные увечья.
Философская предыстория детектива
Теоретической базой интеллектуальной дуэли сыщика и преступника послужила продуктивная полемика двух магистральных школ философии Нового времени - эмпирической и трансцендентальной. Первая выводила общие понятия из организующихся в систему данных эмпирического опыта; вторая накладывала на них априорную модель сознания. В «Новом органоне» Френсис Бекон обосновал индуктивный метод познания - восхождение от единичного ко всеобщему. В «Рассуждении о методе» Рене Декарт постулировал наличие «врожденных идей», а, следовательно, - дедуктивный метод «выведения неизвестного из известного».
Преступник - интеллектуальный наследник Р. Декарта - дедуктивно воплощает задуманное. Сыщик - интеллектуальный наследник Ф. Бэкона, продвигаясь от следствия к причине, индуктивно восходит к разоблачающему преступника замыслу.
Ф. В. Шеллинг увидел в «предустановленной гармонии» Лейбница априорное основание для примирения эмпирического и трансцендентального способов получения достоверного знания: «Понять, каким образом объективный мир сообразуется с представлениями в нас, а представления в нас - с объективным миром было бы невозможно, если бы между мирами, идеальным и реальным, не существовало предустановленной гармонии» [Шеллинг, 1987, с. 240].
В жанровом пространстве детектива предустановленная гармония, «сообразующая идеальное и реальное», явлена в констелляции криминального события. Интрига дедуктивной стратегии преступника и индуктивной тактики сыщика аналогична шахматной партии. Сыщик отвечает черными, но, вникая в логику преступного замысла, перехватывает инициативу и одерживает победу: «Едва ли разуму человека дано загадать такую загадку, которую разум другого его собрата, направленный должным образом, не смог бы разгадать», - резюмирует свои наблюдения Легран, герой «аналитического рассказа» Алана Эдгара По «Золотой жук».
В тактическом поединке с сыщиком преступника подводит ком- пульсивность. Напротив, рациональный тип сыщика побуждает его дистанцироваться от искажающих восприятие эмоциональных аффектов.
Генерируемые чистым разумом следователя «априорные синтетические суждения» (Кант) - результат выявленной Д. Локком «рефлексии», функции сознания, контролирующей непротиворечивость логических операций. «Под рефлексией, - разъясняет Д. Локк, - я подразумеваю то наблюдение, которому ум подвергает свою деятельность и способы ее проявления, вследствие чего в разуме возникают идеи этой деятельности» [Локк, 1985, с. 155].
Сознание сыщика редуцирует до «чистой сущности» (Э. Гуссерль) вереницу улик, которыми демаскирует себя преступник, выступающий на начальном этапе расследования непостижимой «вещью в себе». «Редукция психологического феномена до чистой “сущности”, или же в выносящем суждения мышлении редукция фактической (“эмпирической”) всеобщности до всеобщности “сущностной”, есть редукция эйдетическая», - уточнял Эдмунд Гуссерль семантику своей феноменологии [Гуссерль, 2005, с. 246]. В гуссерлианской терминологической парадигме эйдос означает конкретизацию абстрактного понятия.
Аналитический дар Огюста Дюпена, мсье Лекока, Ричарда Каффа (Richard Kaff), Шерлока Холмса, Эркюля Пуаро, Нестора Бюрма, Жюля Мегрэ и других прирожденных аналитиков обусловливался интровертной установкой их психики. В отличие от «завороженного объектом» преступника-экстраверта, сыщик-интроверт «заворожён идеей» - актуализированной преступным состоянием мира «проблемой человека».
Литературная предыстория детектива
Французские моралисты XVII-XVIII веков, Б. Паскаль, Ф. Ларошфуко, Ж. Лабрюйер и Л. Вовенарг, заявили о себе как о первых «следователях», сосредоточившихся на выявлении эгоистических мотивов поступков, формально соответствовавших поведенческим кодам нормативной этики. Их мысли, максимы, афоризмы и моральные сентенции констатировали преобладание частного интереса над общественным. Умозаключая от поступка к его причине, они открывали за лицемерной маской придворного лицо фрондирующего барона и даже в альтруистическом порыве усматривали скрытый повод для социального самоутверждения.
Опровергая презумпцию естественно нравственного человека, Блез Паскаль констатировал: «Корысть - источник всех наших побуждений, в том числе и человеколюбия» («Мысли»; Себялюбие, 132).
Ларошфуко диагностировал в лицемерии аристократа намерение занять более привилегированное положение в иерархии дворцового фаворитизма: «Нередко нам пришлось бы стыдиться своих самых благородных поступков, если бы окружающим были известны наши побуждения» (409 максима).
В сборнике «Характеры и нравы нашего века» Жан Лабрюйер с прискорбием признавал факт вовлеченности индивида во флуктуацию конкурентных амбиций: «Мало кто станет по собственному почину думать о заслугах ближнего» (5 максима).
Согласно Люку де Кланье де Вовенаргу искусственная цивилизация преступно извращает естественную нравственность ребенка: «Каждый человек рождается честным, а умирает лжецом» («Размышления и максимы»).
Открытия моралистов структурировали сюжеты антивоспита- тельного - «фривольного романа», героем которого выступал «просвещенный либертен». Благоволивший либертинажу Дидро делился своими наблюдениями с Софи Воллан: «Либертены желанные гости в этом мире: они рассеянны, веселы, забавны, беспутны, любезны - словом, друзья всяческих развлечений» [Diderot, 1761, с. 657].
В полемике с квиетизмом Мигеля де Молиноса, мадам Гюйон и Франсуа Фенелона просветительский сенсуализм обогащал «философию наслаждения» диалектической аргументацией. «Подавленные страсти принижают выдающихся людей, - заявлял Д. Дидро в «Философских мыслях». - Принуждение уничтожает величие и силу природы». Не будет совершенства ни в поэзии, ни в живописи, ни в музыке, когда суеверные страхи уничтожают юношескую свежесть темперамента» [Дидро, 1986, с. 164-165].
В повести Жака Казота «Влюбленный дьявол» изощренная казуистика Вельзевула, принявшего облик очаровательной Бьондетты, остроумно развенчивает охранительные догматы косного испанского католицизма, бездумно исповедуемого богобоязненным капитаном Альваром: «Подавить небесное пламя, единственную силу, которая вызывает взаимодействие души и тела, и в то же время пытаться сохранить их союз! Как это бессмысленно, мой дорогой Альвар!», - изящно парирует Бьондетта наивные возражения капитана.
«Просвещенный либертен», обучая неофита навыкам лести, угождения и обольщения, направлял развитие фабульных событий по линии нисходящей градации, отмечавшей этапы нравственного саморазрушения своей жертвы. Такова синтагматика романов «Заблуждения сердца и ума» Кребийона-сына, «Исповедь графа де ***» Шарля Дюкло, «Исповедь фата» Жана Франсуа Бастида, «Совращенный поселянин, или Опасности города» и «Совращенная поселянка» Ретифа де Ла Бретонна, «Опасности совращения, или Опрометчивость миловидности» Пьера Нугаре. В них место Минервы - мудрого наставника воспитательного романа Франсуа Фенелона «Приключения Телемака» - занял гедонист, устроитель «Галантных празднеств» («Les faites galantes»), запечатленных на живописных полотнах Антуана Ватто и Франсуа Буше.
Трансформация либертинажа в садизм обусловливалась деградацией монархических институтов власти, неумолимо приближавшей революцию 1789 года. Консервативный абсолютизм провоцировал политическое неповиновение. Радикальная группа депутатов «Генеральных штатов», выражая интересы третьего сословия, провозгласила себя «Учредительным собранием» и присягнула бороться за создание антимонархической конституции. В романизированном трактате «Философия в будуаре» маркиз де Сад реабилитировал осуждаемую католицизмом «естественную склонность к преступлению», возведя ее в закон будущей республиканской конституции: «В конечном счете, злодеяния, совершаемые нами по отношению к своим собратьям, сводятся к четырем основным разновидностям: клевета, кража, непристойные действия, неблагоприятно отражающиеся на окружающих, и убийство» [Сад маркиз де, 2003, с. 114]. «Неистовый» и «черный» романы конца XVIII - начала XIX века нашли словесное выражение демонизму французской революции 1789-1795 годов, воспринятой консерваторами как метаисторический шабаш сатанизма. «Есть нечто сатанинское во французской революции, отличающее ее от того, что было, и от того, что, быть может, еще только грядет», - писал Жозеф де Местр (перевод наш. - А. Б.) [Maistre, 1864, с. 55].
Макс Мильнер в двухтомном исследовании под названием «Дьявол во французской литературе» прокомментировал эту реплику де Местра: «Настроение, заключенное во фразе Жозефа де Местра, разделяли многие противники революции. Бунт против авторитетов... кровавые преступления, включая цареубийство, - всё вместе взятое наводило на мысль о разгуле сил зла, об осуществлении беспринципными и безответственными людьми замысла слишком грандиозного, слишком планомерного и жестокого, чтобы его можно было приписать человеческой воле или случайности» (перевод наш. - А. Б) [Milner, 1960, с. 158].
Демонический образ преступника восходит к герою антивоспи- тательного и готического романов XVIII века. Открытая готическим романом амбивалентность витальных порывов поставила под сомнение достижимость калокагатии (прекраснодоброго) как желаемой цели этико-эстетической педагогики Ф. Шиллера. Проявления «тайных ужасов» человеческой природы опровергали традиционную оппозицию добродетели и порока, определявшую поступки «положительных» и «отрицательных» героев моралистической литературы от Сэмюэля Ричардсона до Эжена Сю («Парижские тайны»). Антивос- питательный роман подготовил жанр триллера, типологические разновидности которого будут возникать в широком диапазоне от Брэма Стокера до Стивена Кинга. Герой триллера выступает одновременно и садическим маньяком, и мазохистом - жертвой разрушающих его «несчастное сознание» апофатических процессов, тогда как конструктивная аналитика сыщика преобразует злонамеренность преступника в настигающее его справедливое возмездие.