Синтагматика
Модификация денотата отводит каждой новой типологической разновидности надлежащее ей место в жанровой системе «детективной поэтики». Героем-рассказчиком - отражателем - может стать и жертва, и сыщик, и преступник. Если отражателем оказывается жертва, детектив вписывается в парадигму модернистских и постмодернистских дискурсов. Если рассказчиком выступает проблема- тизированный сыщик, классический детектив трансформируется в социально-психологический. Если в роли отражателя действует преступник, детектив преобразуется в триллер.
Жертва
Эволюционирующий в направлении большой литературы социально-психологический детектив передоверяет функции полицейских комиссаров, профессиональных следователей и частных сыщиков обыкновенным, ничем не примечательным людям, побуждаемым экстремальными обстоятельствами к интроспекции. Тема «маленького человека» открывает широкий спектр потенциальных сюжетных возможностей. Обыватели, вовлекающиеся в обступающие их проблемы, последовательно примеряют на себе роли жертв, следователей и преступников. Жертва потому становится жертвой, что не может найти оптимальный выход из конфликта между деструктивизмом своих защитных реакций и требовательностью Персоны, воплощающей ее идеальное я. Таков Фернан Равинель, герой социальнопсихологического детектива Пьера Буало и Тома Нарсежака «Та, которой не стало» («Celle qui n' etait plus»). Механизм «переноса ответственности» призывает его идентифицировать себя не как банального неудачника, а как жертву жизненной несправедливости. Отчаянная попытка вырваться из ничтожества превращает его в убийцу жены, затем - в следователя, безуспешно пытающегося отыскать ее труп, а в развязке - в фигуранта не им спланированной интриги, определившей ему в результате сговора любовницы и жены роль самоубийцы.
Консервативная модель сознания американского обывателя Дэвида Тейлора, героя романа Поля Александра и Мориса Ролана «Увидеть Лондон и умереть» («Voir Londre et mourir»), побуждает его отправиться в Лондон на поиски исчезнувшей супруги Пат, с которой он прожил, как ему представляется, душа в душу восемь счастливых лет. Однако анагнорисис достигается не в результате предпринятого им «расследования», а благодаря читательскому вычитыванию из хронологии событий преступного замысла Пат: «любящая супруга» - не похищенная жертва, а злостная интриганка, решившая устранить супруга, чтобы прибрать к рукам его состояние.
В романе Себастьяна Жапризо «Дама в автомобиле в очках и с ружьем» («La Dame dans 1'auto avec des lunettes et un fusil») прослеживается логика трансформации жертвы в следователя, а затем - в супергероя, предотвращающего воплощение преступного замысла. В деталях продуманное Мишелем Караваем, директором влиятельного рекламного агентства, убийство невзрачной низкооплачиваемой машинистки Даниелы Лонго не осуществляется по причине спонтанного намерения девушки отправиться в роскошном американском автомобиле «тендерберд» на юг Франции полюбоваться морем, которого она прежде никогда не видела. «Происходило нечто ужасное, - исповедуется ей в развязке Мишель Каравай. - По вашей воле мы внезапно поменялись ролями. Всю эту ночь я составлял план действий, не принимая вас в расчет, словно вы были пустое место, а теперь выяснилось, что у вас есть свой план, которому вы следуете, совершенно не заботясь обо мне. <...> Вы совершенно сознательно, упорно сокрушали весь мой план». Поступки Даниелы, совершаемые ею по наитию, воспринимаются Мишелем Караваем как целенаправленное детективное расследование, преследующее цель переиграть его как убийцу. Логика романной интриги проясняет феномен «случайности»: она предстает таковой лишь в корреляции с иначе организованным порядком. Столкновения преднамеренного и непреднамеренного воспринимаются Караваем и Даниелой как случайности. Предоставляемые самим себе, они выстраиваются в не предусмотренную ими новую упорядоченность. В глазах Каравая, полагающего, что его жертва «пункт за пунктом, начисто разбивает весь его план», образ Даниелы вырастает до масштабов карающего его провидения: «Безумная карусель, пленником которой я стал, продолжала крутиться».
Деперсонализированная личность, вызывающая преимущественный интерес постмодернистской литературы, разрушает устойчивую триаду детективного сюжета. Апофатические душевные порывы, про- блематизируемые алеаторикой набегающих событий, прерывают эпистемологическую связь между ноуменом и феноменом. Ноуменальное формулирует априорные суждения, феноменальное опровергает их. Такой неуправляемой «вещью в себе» предстает слепая ревность, терзающая болезненно впечатлительного беллетриста Сержа Миркина, отражателя романа Буало-Нарсежака «Вдовцы» («Les veufs»). Игнорируя доводы рассудка, она навязывает ему роль жертвы безосновательной мнительности, затем - сыщика, выслеживающего любовника его жены Матильды, и, наконец, убийцы Мериля, ошибочно принимаемого ревнивцем за соблазнителя Матильды. Хотя фабула основывается на преступлении, роман «Вдовцы» встраивается в парадигму постмодернистских текстов, изображающих героя жертвой апофатических флуктуаций.
Эвристическое взаимодействие спонтанных душевных порывов и алеаторических случайностей преобразует Джорджа Уэбба, героя романа Грэма Свифта «Свет дня» («The Light of Day») в амбивалентную деструктивно-конструктивную личность. В прошлом штатный полицейский, а ныне частный сыщик, Уэбб неожиданно проникается глубоким чувством к преступнице Саре, осужденной на восемь лет за убийство мужа на почве ревности. Любовный порыв - настойчиво желающая выразить себя автономная функция его психики - формально действует против его жизненных интересов, однако субстанциально сулит пробуждение его самости. Центр личности Уэбба, игнорируя вердикт правосудия и «доводы рассудка», настраивается на ожидание дня освобождения Сары, которому предстоит, быть может, стать днем его самоактуализации.
Рождающийся в недрах детектива экзистенциальный взгляд на преступление как на способ борьбы за выживание в условиях господства законов социального дарвинизма преображает следователя в аналитика, задающегося «последними вопросами» о смысле и назначении истории. Такова философская интрига детективного по содержанию романа Г. Свифта «Земля воды» (“Waterland”). Его герой, Том Крик, с детства доискивался эзотерического смысла своего рождения в Фенленде (Fenland) - низинных заболоченных землях в восточной части Англии, обитатели которых на протяжении веков каждодневным упорным трудом, подобно архетипическому Фаусту Гете, отвоевывали сушу у моря. Прием параллелизма устанавливает ненавязчивую корреляцию между преобразованием торфяных болот в сельскохозяйственные угодья и интроспекцией, отвоевывающей у протеевой тьмы бессознательного понимание своего жизненного назначения. Став профессиональным историком, Том Крик преобразует школьные уроки в иллюстрацию эволюции своего духа, восходящего от «малой истории» Фенленда до большой истории европейской цивилизации, символически явленной в неуклонно радикализирующихся лозунгах политических партий эпохи Французской революции 1789-1793 годов.
Сыщик
Модификация структуры денотативного события начинается с понижения миметического модуса сыщика. В отличие от Огюста Дюпена, изображаемого автором «аналитических рассказов» носителем чистой мыслительной функции, Шерлок Холмс описывается стилизованным рассказчиком доктором Ватсоном как человек с достаточно широким кругом частных интересов. Он - талантливый шахматист, скрипач-любитель, поклонник симфонического и оперного искусств, но отнюдь не энциклопедист. Профессиональные обязанности побуждают его интересоваться химическими реактивами и токсическими веществами, знакомиться с актуальными событиями в криминологии, но при этом допускают скептическое отношение к гуманитарным наукам и литературному творчеству. По свидетельству Ватсона, «о современной литературе, политике и философии он почти не имел представления». Характерологические особенности Арсена Люпена, Шерлока Холмса, Эркюля Пуаро, комиссара Мегрэ, мисс Марпл, Нестора Бюрма, не ставящие под сомнение их беспримерный аналитический дар, незаметно лишают их в глазах читателя ореола загадочности. Индивидуальные черты сыщика, разоблачающие условность статуса его Персоны, открывают в нем человека, находящегося в конфликтных отношениях со своей Тенью. «В психической субстанции, - делится К. Г. Юнг наблюдениями над автономией душевных процессов, - есть вещи, не порождаемые мной, но порождающие сами себя и живущие собственной жизнью. Я понял, что во мне есть нечто, способное говорить вещи, которых я не знаю, и которые даже могут быть направлены против меня». Бессознательное, продолжает Юнг, «формирует внутри себя какую-то особую личность, которая, не будучи мною, всячески настаивает на том, чтобы выразить себя» [Юнг, 1996, с. 189, 191].
Сюжетная интрига романа Себастьяна Жапризо «Убийство в спальном вагоне» («Compartiment tueurs») изображает выродившегося в преступника сыщика. Задумавшим и осуществившим серию внешне немотивированных убийств, имевших целью направить по ложному следу комиссара Грациани, оказывается один из членов розыскной группы - Жан-Луп. Будучи помощником Грациани, он участвует в расследовании в должности стажер и остается последним из всех вовлеченных в эту криминальную интригу подозреваемых.
Интерес к причинам, трансформировавшим помощника следователя в преступника, побуждает гносеологию детективного жанра обращаться к исследованию способного на неожиданные метаморфозы человеческого характера. Дневники, письма, портреты, характеры, мемуары, исповеди, жизнеописания, путевые заметки и подобные им жанры «человеческого документа» возникали как ответы на вопрос о латентной логике душевных процессов. Сыщик, вникающий в их флуктуацию, обнаруживает себя в средоточии криминальной среды, изучение которой превращает его в социального психолога. Анализируя содержание «преступных» по отношению к своей Персоне душевных порывов, он трансформируется из субъекта расследования в объект интроспекции.
Дифференциация и релятивизация психических функций сыщика- человека расширяет мировоззренческий кругозор социально-психологического детектива до масштабов классической литературы.
Традиционный со времен Античности конфликт между долгом и чувством перемещается в сферу враждующих чувств, тогда как сознанию отводится роль наблюдателя.
В романе Бенжамена Констана «Адольф» функцию наблюдателя за динамикой душевных процессов выполняет выявленная Д. Локком рефлексия: «Мы выдаем наше бессилие или наши слабости за расчеты и стройные системы - это удовлетворяет ту часть нашего существа, которая, можно сказать, наблюдает за другой», - сокрушается Адольф.
Хотя разум по традиции приписывает себе регулятивные функции в сфере гносеологии и морали, рефлексия выступает той «частью существа» Адольфа, которая, «наблюдая за другой», констатирует порабощенность его Ego своеволием апофати- ческих процессов.
Преступник
Если классический детектив эксплицирует релевантный дар сыщика, а психологический - вникает в судьбу жертвы чьей-то вышедшей из берегов «воли к власти», преступник вызывает в читателе амбивалентное чувство ужаса и восхищения. Эдмунд Бёрк дифференцировал в аффекте ужаса воодушевляющий витальный порыв: «Все, что каким-либо образом устроено так, что возбуждает идеи неудовольствия и опасности, другими словами, все, что в какой-либо степени является ужасным или связано с предметами, внушающими ужас или подобие ужаса, является источником возвышенного» [Бёрк, 1979, с. 72].
В пьесе «Пир во время чумы» А. С. Пушкин вложил в уста Председателя вакхического пира Вальсингама мятежный гимн пробуждающим ужасающее воодушевление психическим, социальным и природным катаклизмам:
Есть упоение в бою, И бездны мрачной на краю, И в разъяренном океане, Средь грозных волн и бурной тьмы, И в аравийском урагане, И в дуновении Чумы.
Возвышение преступника до протагониста криминального сюжета совершается в ответ на понижение когнитивного статуса сыщика. Образ дона Карлеоне, криминального авторитета из романа Марио Пьюзо «Крестный отец», впечатляет современного читателя и зрителя (фильмом Фрэнсиса Форда Коппола) очеловечивающим его противоречием между присущим ему обаянием байронического антигероя и «должностной» необходимостью чтить законы мафиозной этики.
Действующий в роли отражателя преступник уже в завязке знакомит читателя с приводимым в исполнение замыслом, верифицируя эффективность оперативной работы следователя. Чем изощреннее дедуктивная стратегия преступника, тем эффективнее надлежит быть индуктивной тактике следователя, выявляющего логические просчеты и эмоциональные сбои в криминальном замысле. Ложные версии инспектора Г. Лестрейда, уступающие безошибочной проницательности Шерлока Холмса, лишь обрамляют гениальность последнего.
Высокотехнологичный гений Фантомаса, персонажа романов Пьера Сувестра и Марселя Аллена, значительно опережает прогнозы недальновидного и нерасторопного комиссара парижской полиции Жюва. Арсен Люпен, герой повестей и рассказов Мориса Леблана, сочетая качества джентльмена, грабителя и сыщика, просто не имеет себе равных.
Самоубийство
Противостоящая жизненным проектам автономия душевной жизни ведет себя как изощренный преступник, закамуфлированная мотивация которого дезориентирует аналитическое сознание.
Садистская требовательность инфантильного я Эммы Бовари провоцирует ее мазохистское отношение к своему реальному я. Эмансипировавшееся от контроля рефлексии идеальное я героини романа Флобера живет сновидческими ассоциациями, гротескно сближающими понятия, разведенные культурными кодами руссоизма, романтизма, реализма и символизма по разным ценностным парадигмам: «И вот, плотские желания, жажда денег, меланхолия страсти - всё слилось в единой муке. Ее раздражали и плохо поданное блюдо, и неплотно закрытая дверь, она вздыхала по бархату, которого у нее не было, по счастью, которого ей не хватало, стонала от слишком высоких своих мечтаний и слишком тесного своего дома» (пер. Н. Любимова). Когнитивный диссонанс между диссоциировавшимися функциями психики Эммы проявляется в логических, семантических и синтаксических сбоях: глаголы s'irriter et gemir управляют, уравнивая их в правых, антонимическими предикатами.