Если образ преступника восходит к протагонисту антивоспи- тательного романа, предтечей сыщика выступает герой романа испытания, противопоставлявшего провоцирующим его достоинства событиям верность исповедуемым им нравственным идеалам. Во фрагментах книги «Роман воспитания и его значение в истории реализма» М. М. Бахтин перечислил качества, поэтизируемые романом этого типа, который «строится как ряд испытаний главных героев, испытаний их верности, доблести, смелости, добродетели, благородства, святости и т. п.» [Бахтин, 1979, с. 190]. Сыщик классического детектива выдерживает испытания, которым предусмотрительная расчетливость преступника подвергает его нравственную позицию.
К жанру испытательного романа относятся романы С. Ричардсона, некоторые философские повести Вольтера («Задиг, или Судьба», «Кандид, или Оптимизм», «Простодушный»), «История одной современной гречанки» Антуана Прево, «История госпожи де Люз» Шарля Пино Дюкло, «Жизнь Марианны, или Приключения графини де***» Мариво, «Монахиня» Дени Дидро, «Жюстина, или Невзгоды добродетели» маркиза де Сада, а в эпоху романтизма - романы Юлии Крюденер, мадам Коттен Софи Ристо, Жермены де Сталь, «Консуэло» Жорж Санд, «Атала» Ф.-Р. де Шатобриана.
Реакция героя испытательного романа на ужесточающиеся вызовы инволюционной истории намечает генезис двух романных разновидностей. Резиньяция беспомощного героя испытательного романа, которой он отвечает на провоцирующие вызовы деградирующей феодальной общественности, предвосхищает реакцию жертвы детектива. Узость жанрового кругозора испытательного романа, препятствовавшая решению углубляющейся этической проблемы наивной добродетели, была преодолена «романом воспитания». Герой воспитательного романа характеризуется М. М. Бахтиным через противопоставление его «готовому» герою испытательного романа, неизменного в границах отпущенного ему биографического времени. Будучи «переменной величиной», герой романа воспитания «становится вместе с миром, отражает в себе историческое становление самого мира» [Бахтин, 1979, с. 203].
В ряду классических образцов немецкого воспитательного романа располагаются «Агатон» Кристофа Мартина Виланда, «Жизнеописание Тобиаса Кнаута-мудреца» Иоганна Карла Вецеля, «Биографии в восходящей линии» Теодора Готлиба фон Гиппеля, «Годы учения Вильгельма Мейстера» и «Годы странствий Вильгельма Мейстера» Иоганна Вольфганга Гёте, «Титан» Жан-Поля, «Зеленый Генрих» Готфрида Келлера. На счету французского романа воспитания - дидактический роман Франсуа де Салиньяка Фенелона «Приключения Телемака» и романизированный педагогический трактат Ж.-Ж. Руссо «Эмиль, или О воспитании». Воспитательные романы адресуют ребенку, «естественному» от рождения «маленькому человеку», исходящее от жизни требование выявлять и развивать в себе природные способности в нужном обществу направлении.
Однако на известном этапе труда адаптации к социальности, убеждаясь, что тон в придворной среде задают либертены, карьеристы, лицемеры, совратители и садисты, герой воспитательного романа «перевоспитывается»: отказываясь от интеграции в деградирующую среду, он противопоставляет ей труд автономного становления. В качестве разновидности восходящего к агиографии романа перевоспитания «роман становления» поэтизирует спонтанное пробуждение самости и личностный рост, возвышающий взрослеющее сознание до теодицеи (theodicea - «оправдание божьей справедливости») - постижения иллюзорности зла в истории. В XVII-XVIII веках философско- теологическую основу теодицеи заложил Готфрид Вильгельм Лейбниц: «Я утверждаю, - писал автор «Опыта теодицеи о благости Божией, свободе человека и начале зла», - что видимость не является абсолютно такой, какой она была бы при строгом рассмотрении фактов, - она такова, какой она создается на основе нашего ограниченного опыта. Было бы неразумным противополагать видимость, столь несовершенную и столь мало обоснованную, доказательствам разума и откровениям веры» [Лейбниц, 1989, с. 285].
Индивидуация открывает перевоспитываемому самостью герою, что инволюционная история - не эсхатологический проект, а вереница аморальных инсинуаций и безнравственных поступков, препятствующих спонтанному формированию целостной личности. Освоение этики гнозиса, обоснованной немецкими мистиками, - М. Экхартом, Я. Бёме, А. Силезиусом, И. Таулером, Ф. Шеллингом («Философские исследования о сущности человеческой свободы и связанных с ней предметах») - воодушевляло становящегося героя перспективой онтологического изживания врожденного инфантилизма. Гностик Н. А. Бердяев вычитал из библейского мифа о грехопадении адресованный христианскому человечеству призыв эволюционировать от наивной нравственности к ответственной морали, снимающей в конкретном поступке абстрактную антиномию добра и зла: «Без зла осталось бы на веки веков первобытное райское состояние первого Адама, <.. .> в котором не были бы раскрыты все возможности бытия и не явился бы новый Адам, не была бы раскрыта высшая свобода и любовь. Добро, победившее зло, есть добро большее, чем то, которое существовало до явления зла» [Бердяев, 1994, с. 126].
Монография Д. А. Белякова «“Волшебная гора” Т. Манна: от романа испытания к роману становления» может служить примером описания логики смены типологических разновидностей романа - испытания, воспитания, антивоспитания, перевоспитания и становления, - каждая из которых отражает очередной этап личностного роста Ганса Касторпа, протагониста индивидуально-психологической эпопеи Т Манна «Волшебная гора» [Беляков, 2019, 224 с.].
Классический детектив
Сыщик представительствует от имени Персоны, преступник - от имени Тени. «Персона, - популяризирует Эрих Нойман систему аналитико-психологических понятий К. Г. Юнга, - это благопристойный фасад, за которым скрывается темная, странная, эксцентричная, тайная и ужасная сторона нашей природы» [Нойман, 2008, с. 46].
Персона непрерывно формируется и проецируется в будущее идеалом социального совершенствования. Сыщик - неофициальный представитель Закона - действует от имени Персоны, носительницы культурного кода, изгоняющего в Тень противоречащие этической норме «человеческие слабости». В рассказе «Скандал в Богемии» доктор Ватсон делится наблюдениями над механизмом психологической защиты, к которой прибегала Персона Шерлока Холмса: «Все чувства, и особенно любовь, были ненавистны его холодному, точному и удивительно уравновешенному уму. <.> Нежные чувства были в его глазах великолепным объектом для наблюдения, превосходным средством сорвать покров с человеческих побуждений и дел. Но для изощренного мыслителя допустить такое вторжение чувства в свой утонченный и великолепно налаженный внутренний мир означало бы внести туда смятение, которое свело бы на нет все завоевания его мысли».
На взгляд Ватсона грозным провокатором «утонченного и великолепно налаженного внутреннего мира» Шерлока Холмса выступал звериный атавизм, в любую минуту готовый вырваться из глубин бессознательного и внести раздор в цивилизованную упорядоченность. Варварская алчность как выражение социального дарвинизма подвигла доктора Гримсби Ройлотта, наделенного животной физической силой и несокрушимым здоровьем бездушного человека, на жестокое убийство падчериц посредством смертоносного яда индийской болотной гадюки («Пестрая лента»).
Первоначальные научные представления о биологическом генезисе преступлений основывались на учении Чарльза Дарвина, позитивизме Ипполита Тэна и Клода Бернара. В «Философском и физиологическом трактате о естественной наследственности» Проспер Люка выдвинул биосоциальную теорию преступления как реализацию генетической предрасположенности Homo sapiens к насилию. Чезаре Ломброзо, автор документированного исследования «Преступный человек», дифференцировал четыре типа преступников: «душегуб, вор, насильник и жулик». Архаичная психика, уравнивающая имморалистов, животных и пресмыкающихся, подобных Кроносу, Манфреду, Мельмоту, Ватеку, Фокленду, Амбросио, Носферату, Голему, Дракуле, Вию, змеям и многим другим, фольклорным, гротескным и низким божествам дорефлективной мифологии, квалифицируется подготавливающей детектив готической литературой «тайн и ужасов» как рудиментарно преступная. И орангутанг в рассказе Э. По, и дегенеративный облик преступников Эмиля Габорио и Конан Дойля, не говоря уже о мистере Хайде, персонаже повести Роберта Луиса Стивенсона, свидетельствовали о психофизиологической предрасположенности «человека-зверя» к противоправному удовлетворению своих атавистических инстинктов. Лишь могучей Персоне сыщика, неформальному блюстителю «Общественного договора» (Ж.-Ж. Руссо), по силам развеять животный ужас цивилизованного европейца перед деструктивными проявлениями собственной психики и возвратить фрустрированное Ego обывателя в привычную среду правовой защищенности. Индуктивная проницательность сыщика делает его предтечей психоаналитика.
Жанровая структура классического детектива явлена в «аналитическом рассказе» А. Э. По «Убийство на улице Морг». Его трехчастная композиция базируется на жертвах (матери и дочери Л'Эспане), преступнике (орангутанге) и посредничающем между ними сыщике Огюсте Дюпене - носителе чистого разума, апостериорные выводы которого не искажаются субъективными свидетельствами органов чувств. Умозаключая от частного к общему, он заочно добивается результата, который оказался не по силам ни штатным парижским полицейским, ни репортерам «Судебной газеты». Сведя в системном анализе «своеобразный голос» преступника; необычайную ловкость, с которой он проник через окно в квартиру; его беспрецедентное «бескорыстие»; отсутствие психологических мотивов; сверхчеловеческую силу и звериную жестокость, он установил, что убийцей матери и дочери Л'Эспанэ оказался огромный орангутанг.
Динамичная (конфликтная) модель «классического детектива» включает тезу, антитезу и синтез. Преступник выполняет функцию тезы. Сыщик - антитезы. Синтез снимает конфликт между ними в установлении мотива преступления и наказании виновного.
Гносеология детектива эксплицирует конфликтные социально-психологические отношения, связывающие преступника и жертву.
Этика детектива поддерживает юридическую позицию сыщика, дезавуирующего противоправную инициативу преступника.
Эстетика детектива, опирающаяся на анагнорисис, катарсически развязывает узел криминального замысла.
Разнонаправленность стратегии преступника и тактики сыщика определяет прогрессивно-регрессивную композицию детектива, членящую нарративный дискурс на фабулу и сюжет. Дедуктивное нисхождение преступника от замысла к воплощению порождает фабулу. Индуктивное восхождение сыщика от преступления к мотиву генерирует сюжет. Сюжетное расследование эксплицирует имплицированный в фабульной событийности преступный мотив. Презумпция cui prodest выступает инвариантом следственных умозаключений классического детектива. Она в очередной раз позволяет, например, Шерлоку Холмсу уличить корыстного преступника Стэплтона, злонамеренного дрессировщика собаки Баскервилей. Жертва и преступник образуют коррелятивную пару, обеспечивающую герменевтической позиции Холмса познавательную продуктивность. Когнитивные навыки вчувствования и объективации позволяют ему реконструировать интригу, опутавшую роковыми узами преступника Стэплтона, потомка одной из ветвей рода Баскервилей, и его жертву, действительного хозяина поместья, сэра Чарльза.
Образ сыщика синтезирует гностическую ментальность героя романа становления и витальную энергию героя «романа тайн и ужасов», что делает его предшественником супермена. Жанровая традиция возводит образ супергероя к Рокамболю, персонажу романов Понсона дю Террайя. Супермен, протагонист боевика, наделяется современной массовой культурой статусом «высокого миметического модуса» (Н. Фрай).
Денотат
Жанровая восприимчивость детектива реагирует на непрерывно усложняющуюся картину мира деконструкцией денотата - фабульного события. Если катарсическая развязка довольствовалась изобличением преступника, необходимость вникать в философско- антропологический генезис преступления как способа борьбы за социальное самоутверждение порождает «психологический детектив» с нерешенной фабульной проблемой и открытой сюжетной концовкой. Обновляющаяся детективная аналитика переориентируется с редукционизма - сведения развязки к обнаружению преступника, на кон- диционализм - интерес к совокупности порождающих преступление социально-исторических условий.
Типологические разновидности психологического детектива воссоздают более трагическое понимание жизни как «войны всех против всех» (Гоббс). «Преступление, - размышляет М. Бахтин над диалектикой борьбы за физическое и социальное выживание, - заложено в самую сущность самоутверждающейся жизни и, живя, нельзя не запутаться в нем» [Бахтин, 1996, с. 89]. Нельзя не запутаться в борьбе за социальное самоутверждение, завоевываемое ценой онтологического саморазрушения, и в борьбе за онтологическое самоутверждение, обретаемое ценой социальной деградации [Бондарев, 2021].
Эволюционирующее сознание детективного жанра, реагирующее на проблематизацию криминальной фабулы, начинает воспринимать «преступное состояние мира» (Бахтин) как бытие, равно объемлющее и жертву, и аналитика, и преступника. «Странное дело! - разводит руками рассказчик новеллы Стендаля «Аббатиса из Кастро». - Ужасные несчастья, которые составляют печальную тему моего повествования, не могут, как мне кажется, быть поставлены в вину ни одному из действующих лиц; я вижу несчастных, но не могу найти виновных». Эдип, Федра, Король Лир, Макбет, Отелло, Яго, Клавдий, Гамлет, Се- хисмундо, Анна Каренина, Позднышев, Смердяков, Иван Карамазов и многие другие герои классической литературы и искусства - преступные жертвы превосходящего разрешающие возможности их сознания сверхличного смысла обступивших их проблем.