Материал: Гримм Якоб - Германская мифология - Том 1. Издательский Дом ЯСК, 2019

Tre fate, смеясь, идут мимо и одаривают людей (Pentam., I, 10; IV, 4); первая fate одаривает, последняя проклинает (Pentam., II, 8); Перуонто обустраивает приют для трех спящих fate и получает за это дары (Pentam., I, 3); tre fate живут

вгорном ущелье и одаривают спускающихся туда детей (Pentam., II, 3; III, 10); fate является новорожденным детям и переворачивает их животом вниз (Pentam., V, 5); Сервантес упоминает о «los siete castillos de las siete fadas» [семи замках семи фей] (Don Quixote, IV, 50); в «Romance de la infantina» — «siete fadas me fadaron en brazos de una ama mia» [меня одарили семь фей, пока я был в объятиях любимой];

всказке «La Belle au bois dormant» встречается такой сюжет: в стране было семь фей, которых попросили стать крестными и которым выделили почетные места за столом; шестеро пришли и заняли свои места, а о седьмой люди забыли, но она тем не менее тоже пришла и стала произносить проклятия, пока остальные щедро одаривали ребенка; в немецком варианте этой сказки («Dornröschen») упоминаются двенадцать вещих жен, а забывают о тринадцатой. По одному из сказаний,

взнаменитом лесу Броселианд, у источника Барантон, ребенку явились одетые

вбелое dames faées — все они одаривали его, кроме одной, завистливой, которая насылала несчастья (San Marte, Arthursage, 157, 158, 160). При рождении Ольгера с дарами явились шестеро ведуний; шестую из них звали Моргой [Morgue]. В «Die Kinder von Limburg» (Mone, Anzeiger (1835), 169) Эктрит засыпает под липой на лугу, возле ручья, и к нему с пророчествами подходят три странствующих госпожи. В старофранцузском «Roman de Guillaume au court nez» описано, как уснувшего на лодке Реноара уносят три феи. У Бурхарда Вормсского они зовутся тремя сестрами или парками: для этих сестер, говорит Бурхард, люди ставили на стол три тарелки и три ножа; ср. с «praeparare mensas cum lapidibus vel epulis in domo» [дома накрывать столы камнями или блюдами]. Ночами fatuae являлись детям, омывали их и укладывали у огня [15]. В большинстве сказаний речь идет о трех феях, трех норнах и трех парках; изредка упоминаются семь или двенадцать фей; иногда они являются и по одной (как уже упомянутая «weirdlady of the wood») — в этом случае обычно называются их собственные имена27.

27 La fata в Guerino Meschino, 223, 234—238; Morganda fatata, fata Morgana, Morghe la fee

(Nouv. Renart, 4810); diu frouwe de la rosche bîse (с черной скалы), die gesach nieman, er schiede dan vrô, rîche unde wîse [женщина с черной скалы, которую никто не видел, но он (одаренный ею) ушел (от нее) счастливым, богатым и мудрым] (Ben., 144; MsH, I, 118a). В Monnier, Culte des esprits dans la Séquanie рассказывается о fée Arie из Франш-Конте, которая являлась на деревенских праздниках (чаще всего — на праздниках урожая) и награждала старательных прядильщиц; хорошим детям она сбрасывала фрукты с деревьев, а на Рождество раздавала им орехи и пироги — точно так же, как Хольда и Берта. Я полагаю, что фея Ари тождественна валлийской Арианрод (см. Croker, III, 195), дочери Дона и сестре Гвидиона (Водена); в ее имени — корень arian (argentum [серебро]), то есть означает оно «сияющая серебром», так же назывался Млечный Путь. В жесте, сочиненной в Аррасе Адамом де ла Алем во второй половине XIII века (и опубликованной в Théâtre français au moyen âge (Paris, 1839) 55 и далее), подробно рассказывается о dame Morgue et sa compaignie [госпоже

Из французской традиции28 можно понять, что романские феи тесно связаны с германскими великаншами: феи тоже переносят огромные камни на голове или в переднике, одновременно крутя прялку свободной рукой; завершив строительство, фея кричит своим сестрам, чтобы те больше не несли камней; они слышат ее крик за две мили и бросают камни, которые, упав, погружаются глубоко в землю; когда феи не пряли, они могли носить по четыре камня одновременно. Они считались благосклонными и заботились о детях, судьбу которых предсказали. Феи входили в дома и выходили их них через дымовые трубы; одна из фей, наименее осторожная, однажды обожглась и так громко закричала, что на этот крик сбежались все феи этой округи. Фей невозможно обмануть: один мужчина, присматривая за ребенком, оделся в платье своей жены, а вошедшая в дом фея сразу же сказала: «Non, tu n’es point la belle d’hier au soir, tu ne files, ni ne vogues, ni ton fuseau n’enveloppes» [нет, ты не так красива, как прошлым вечером, ты не прядешь, ты

Морге и ее спутницах]. Они описаны как красивые женщины (beles dames parées), которые в определенное время года ищут ночлега в том доме, где для них заранее поставили на стол еду; люди, на которых они смотрят, не должны произносить ни слова. Помимо Morgue la sage [мудрой Морги], упоминаются еще две феи (см. I, 276, 277), Arsile и Maglore; последняя, сев за стол, обнаруживает, что для нее не положили ножа, в то время как две другие феи восхищаются красотой ножей, которые лежали у их тарелок. Маглор в гневе закричала: «Suije li pire? peu me prisa qui estavli ni avisa, que toute seule à coutel faille» [а я что, хуже? как низко ставит меня тот, кто меня единственную оставил без ножа]. Арсиль пытается ее успокоить и говорит, что людей, так красиво обставивших это место, необходимо одарить. Морга одаривает их богатством, Арсиль — поэтическим даром, а Маглор говорит:

И всё же Морга настаивает на подарке; тогда Маглор награждает одного из мужчин лысиной, а другого — роковым путешествием:

Перед рассветом феи отправляются на луг, бывший обычным местом их сбора: при свете дня они избегают человеческих взглядов. Сходство между тремя феями и тремя норнами здесь вполне очевидно; французский издатель неверно понимает слово «coutel» как «ковер» [tapis], который не расстелили для третьей феи; это место вполне проясняется словами Бурхарда Вормсского. Имя Maglore может быть искажением от Mandaglore, Mandagloire — так называлась мандрагора, — и тогда оно сравнимо с Alrûne, Ölrûn. Morgue — от Morgan, а это бретонское слово означает «русалка» (от mor — «море» и gwen — splendens femina [сияющая женщина]). Имя Морганы можно было бы сравнить с самим этимологически неясным словом «норна» (в древнескандинавском morgni — morni); однако норны никак не связаны ни с утром [Morgen], ни с морем [16].

28 Heinrich Schreiber, Die Feen in Europa, 11, 12, 16, 17; Michelet, II, 17.

не вращаешь веретено, не тянешь нити]. В наказание фея превращает готовившиеся на очаге яблоки в горошины.

Таких историй — великое множество; однако ни в романских, ни в германских сказаниях, насколько я знаю, не встречаются скандинавские образы свивания и закрепления веревок или греческие представления о вытягивании и обрезании нити жизни. Только у средневекового поэта Марнера встречаются такие строки ([Ms], II, 173b):

Впрочем, этот образ, скорее всего, заимствован из римских представлений об обрывании нити (см. II, 691). По словам Оттокара, от парок (schepfen) происходит всё — и благое, и дурное. Слова «banun festan» в «Песни о Хильдебранде» вряд ли означают закрепление нити смерти.

Скандинавский и греческий мифы о прядильщицах судьбы совершенно независимы друг от друга и отличаются явным своеобразием. У Гомера упоминается олицетворенная Αἶσα29, прядущая нить судьбы новорожденного (Il., XX:127):

ἅσσά οἱ Αἶσα γιγνομένῳ ἐπένησε λίνῳ ὅτε μιν τέκε μήτηρ

[Судьба (Айса)

сплела его нить уже тогда, когда мать родила его]

В Od., VII:197 называются уже две прядильщицы:

ἅσσα οἱ Αἶσα Κατὰκλῶθές τε βαρεῖαι γεινομένῳ νήσαντο λίνῳ, ὅτε μιν τέκε μήτηρ

[что спряли его (судьбу) Айса с Катаклотой уже тогда, когда мать родила его]

Гесиод (Hesiod, Ασπ., 258) упоминает о трех богинях, стоящих за спинами бьющихся воинов: Κλωθώ, Λάχεσις, Ἄτροπος, — о последней сказано, что

она ниже других ростом, но при этом Атропос — старшая и благороднейшая из трех. В «Теогонии» (Hesiod, Θεογ., 218; почти та же формулировка — в Hesiod, Θεογ., 905) Гесиод говорит так:

29 Я полагаю, что αἶσα связано с древневерхненемецким êra, нововерхненемецким Ehre [честь], происходящими, вероятно, от готского áiza, áisa (ср. с áistan — aestimare [оценивать]). Êra значит honor, decus, dignitas [честь, слава, достоинство], то, что суждено и пристало, чью-то долю; κατ’ αἶσαν, ex dignitate, «каждому по чести». Если такая этимология верна, то становится ясно, почему олицетворялась frau Ere [17].

Κλωθώ τε Λάχεσίν τε καὶ Ἄτροπον, αἵτε βροτοῖσιν γεινομένοισι διδοῦσιν ἔχειν ἀγαθόν τε κακόν τε

[Клото, Лахезис и Атропос, которые рождающихся смертных наделяют и благами, и несчастьями]

Наиболее подробное описание этих богинь встречается у Платона (Platon, De republ. (Steph.), 617; (Bekk.), 508). Три мойры (μοῖραι) называются дочерь-

ми Ἀνάγκη [Неизбежности] — между коленей их матери стоит вращающееся веретено (ἄτρακτος); мойры восседают в белых одеждах, с венцами на головах, и распевают о человеческих судьбах: Лахезис — τα γεγονότα [о прошлом], Клото — τα ὄντα [о настоящем], Атропос — τὰ μέλλονταα[о  будущем], точно

так же с прошлым, настоящим и будущим связывались и образы скандинавских

норн, однако греческие имена мойр сами по себе с временами не связаны. Клото (имя образовано так же, как Αὐξώ, Θαλλώ, Λητώ, Μορμώ, Γοργώ) прядет

(от κλώδω— «пряду, скручиваю нити»), Лахезис наделяет жребием (от λαχεῖν), а Атропос («Неотвратимая») обрезает нити. Следует обратить внимание на то, что Гесиод отмечает особое могущество третьей мойры, Атропос, в то время как у германцев наиболее влиятельной считалась Вурт — первая, старшая норна. Римские авторы распределяют обязанности парок несколько иначе; ср. у Апулея (Apulejus, De mundo, 280): Clotho praesentis temporis habet curam, quia quod torquetur in digitis, momenti praesentis indicat spatia; Atropos praeteriti fatum est, quia quod in fuso perfectum est, praeteriti temporis habet speciem; Lachesis futuri, quod etiam illis quae futura sunt finem suum deus dederit [Клото заботится о настоящем: то, что тянется между пальцами, связывается с нынешним моментом; Атропос — парка прошлого: что уже свито, то сходно с былыми временами; Лахезис — парка будущего, ведь даже у всего грядущего, по воле бога, есть свой конец]. Мнение Исидора Севильского процитировано в I, 69130. «Сага о Норнагесте» во многом удительно сходна с мифом о Мелеагре: при рождении последнего три мойры предсказывают ему будущее, и Атропос обрекает его жить ровно столько, сколько прогорит полено в очаге; тогда Алфея, мать Мелеагра, немедленно выхватывает это полено из огня31. В аналогичных сюжетах из более поздних немецких сказок норны и парки заменены на смерть (ср. с Kinderm., № 44). Еще в одной сказке речь идет о трех пряхах (Kinderm., № 14), уродливых женщинах, явившихся на помощь (в этом варианте они уже не предсказывают судьбу); пряхи требуют, чтобы их пригласили на свадьбу и назвали кузинами.

30В «Гимне Меркурию» (Hymn. in Mercur., 550—561) Исидор называет и других μοῖραι: их тоже трое, но выглядят они как крылатые девы; живут эти мойры на Парнасе, их головы

посыпаны белой мукой, они пророчествуют тогда, когда поедят свежей медовой пищи богов (ἡδεῖαν ἐδώδην). Еще они называются θριαί.

31Apollodor, I, 8:2.