Материал: Гримм Якоб - Германская мифология - Том 1. Издательский Дом ЯСК, 2019

В другой сказке старухи пророчествуют, но не прядут32. В народном сказании (Deutsche Sag., № 9) описываются две девушки, прядущие в горной пещере, причем под столом у них лежит скованное зло (я полагаю, что имеется в виду третья норна); упоминается о перекладине под крышей, на которую в полночь садится прядильщица33. Можно вспомнить и о древнеанглийском выражении, описывающем норну-ткачиху: «Vyrd geväf» (см. I, 692); в Beov., 1386 сказано: ac him dryhten forgeaf vîgspêda geviofu (dominus ipsi largitus est successuum bellicorum texturas [господь вплел в их судьбу удачу в бою]), и это вполне языческий оборот речи — бог здесь занимает место норны Вюрд. Готфрид (Trist., 4698) так описывает чистоту помыслов Бликера фон Штайнаха:

Саксон Грамматик (Saxo, 102) использует латинские слова parca и nympha, однако несомненно описывает норн: mos erat antiquis super futuris liberorum eventibus parcarum oracula consultare. Quo ritu Fridlevus Olavi filii fortunam exploraturus, nuncupatis solenniter votis, deorum aedes precabundus accedit, ubi introspecto sacello34 ternas sedes totidem nymphis occupari cognoscit. Quarum prima indulgentioris animi liberalem puero formam, uberemque humani favoris copiam erogabat. Eidem secunda beneficii loco liberalitatis excellentiam condonavit. Tertia vero protervioris ingenii invidentiorisque studii femina sororum indulgentiorem aspernata consensum, ideoque earum donis officere cupiens, futuris pueri moribus parsimoniae crimen affixit [у древних было принято советоваться о судьбах своих детей с оракулами-парками. По этому обычаю Фридлев решил узнать жребий своего сына Олава: принеся торжественные клятвы, он с молитвами подошел к храму этих богинь; там, заглянув в святилище, он увидел трех нимф, восседающих на трех тронах. Первая из них была благосклонна и даровала мальчику (Олаву) красоту и вечное людское расположение. Вторая одарила его выдающимся благородством. Но третья, злобная и недоброжелательная, отказалась поддержать доброту своих сестер и пожелала испортить их дары — она отметила будущий нрав мальчика пятном скаредности]. Здесь парки называются сестрами, о чем не упоминается ни в одном другом древнескандинавском источнике; третья «нимфа», опять же, описана злокозненной — она приуменьшает дары первых двух. Отличие от традиционного образа заключается здесь в том,

32Altd. W., I, 107, 108, 109, 110; Norske eventyr, № 13; Rob. Chambers, 54, 55; Müllenhoff,

Schlswh., 410; Pentamer., IV, 4.

33Jul. Schmidt, Reichenfels, 140.

34Соответственно, у норн был свой храм, где испрашивали их прорицаний.

что норны не приходят к новорожденному сами — вместо этого отец мальчика ищет предсказаний и приходит к норнам в их дом, их храм [18]35.

По прялке и веретену в норнах и феях можно узнать домашних богиньматерей; внезапное появление норн, а также их связь с родниками и ручьями, как уже было отмечено, связывает их с древними богинями — Хольдой, Бертой и другими, — ревностно относившимися к прядению и одаривавшими маленьких детей36. У кельтов fatae приобрели статус matres [матерей] и matronae [жен, уважаемых женщин]37 — у германцев таким статусом награждались скорее существа божественные, а не полубожественные. В этом смысле феи представляются несколько более возвышенными по своей природе, нежели наши идизы и норны, которые, со своей стороны, считались более воинственными.

35Литовцы считали, что при рождении ребенка Лайма подстилает ему пеленку

иопределяет его судьбу. О других жизненных событиях литовцы говорят: taip Laima leme, «так управила Лайма»; имя Laima, несомненно, тесно связано с глаголом lemti (ordinare, disponere [определять, распределять]). Босая Лайма бегает по горам (см. главу XVII). Еще в латышской мифологии фигурирует такое существо, как Декла [Dehkla] (кормилица, от deht — кормить грудью). Триединство парок и их связь с прядением нитей литовцам были неизвестны. См. Stender, Gramm., 264; Rhesa, Dainos, 272, 309, 310. Упоминается, однако, литовская Werpeja (прядильщица). В Ausland (1839), № 278 приведено прекрасное литовское сказание: было семь богинь, которых называли deiwes walditojes; первая из них спрядала человеческие жизни веретеном, дарованным ей верховным божеством, вторая — навивала нити, третья — ткала, четвертая — рассказывала сказки, чтобы отвлечь работающих и заставить их прерваться (остановка портит ткань), пятая, напротив, призывала других к усердию и тем увеличивала продолжительность человеческих жизней, шестая — обрезала нити, седьмая — промывала готовую одежду и отдавала ее высшему богу: и был это саван для человека. Из семи богинь здесь только трое прядут и ткут.

36Во многих сказаниях Хольду и Берту подменили Марией; рискну предположить, что под «тремя Мариями» из швейцарской детской песенки тоже имеются в виду языческие норны, или идизы:

Schnätzeln, вероятно, означает «вить»? Седьмая строка иногда принимает вид «di dritte schneidtdenfaden»[третьяобрезаетнить].Ср.сVonbun,66;Firmenich,II,665b;Mannhardt, 388, 392; в детской песне (Wunderhorn, [III], 70, 71) упоминаются drei spinnende tocken (то есть три прядущие нимфы, феи).

37 См. Lersch, 124—127.

Тем не менее fatae тесно связаны с fatum, с провозглашением судьбы или пророчествованием, а феи близкородственны норнам. Из всех возможных судьбоносных исходов дух древних более всего волновали исходы войн и битв; важно, что слово urlac, urlouc обозначало не только fatum [судьба], но и bellum [война] (Graff, II, 96; Gramm., II, 790), а идизы могли помогать или мешать в бою. Эту их функцию следует рассмотреть подробнее.

Уже Юлий Цезарь (Jul. Caesar, De bello gall., I, 50) отмечал такую германскую традицию: matresfamilias eorum sortibus et vaticinationibus declararent, utrum proelium committi ex usu esset, nec ne [матери семейств у них по жребию и путем предсказательства провозглашают, следует вступать в битву или же нет]. Итак, хозяйки дома могли пророчествовать: возможно, имеются в виду женщины высшей, божественной славы — такие, как Веледа.

Следует вспомнить, какие боги в первую очередь связывались с исходом битв: Один и Фрейя забирали себе души всех павших в боях; Один принимал убитых воинов в своем небесном жилище (см. I, 159, 560). Надежда на то, что после смерти можно стать членом небесной общины, пронизывает языческую веру. Древнескандинавское valr, древнеанглийское väl и древневерхненемецкое wal означают трупы, лежащие на боле боя, — всех убитых в целом; о попадании в число val говорили: kiosa, kiesen [выбирать] — судя по всему, этот глагол был общим техническим термином, обозначавшим принятие любой жертвы, совершенной во имя высшего существа38. Одину, владеющему siges kür [победным выбором] (см. I, 159), в Вальхалле служили девы, которых он посылал на битвы — выбирать павших (Sn., 39); kiosa er liđnir ero [выбираю павших] (Sæm., 164b); vildi þik kiosa [хотели тебя выбрать] (Sæm., 254a).

Эти полубожественные девы назывались валькириями [valkyrjur]; на древнеанглийский язык такие латинские слова и имена, как bellona, erinnys, Alecto, Tisiphone, переведены как välcyrie (välcyrge, välcyrre), тем же термином обозначаются даже parca и venefica [колдунья]. В рукописи Cotton Vitellius A15 встречается глосса «välcyrigean eágan — gorgoneus [валькирический = горгонический взгляд]»: здесь греческое понятие передано древнеанглийским; стоит ли понимать это так, что взгляд валькирии внушал такой же ужас, как головы Горгоны? Я с уверенностью предполагаю, что в древневерхненемецком языке было слово walachuriâ (walachurrâ); готской формой было бы valakusjô. В конце одной лангобардской родословной встречается мужское имя Walcausus39.

38Основная цитата на эту тему — Sæm., 141a; ср. с Gramm., IV, 608, древнеанглийским vig curon [выбрать воина] (Cædm., 193:9) и средневерхненемецким sige kiesen [выбирать победу] (Iw., 7069), sig erkiesen (Wh., 355:15); ср. также с den tôt kiesen [выбирать смерть].

39Корень самого слова valr, wal следует искать в velja, valjan (eligere [выбирать]),

азначит, это существительное само по себе изначально связывалось с концепцией выбора (wählen и kiesen); впоследствии, судя по всему, его смысл стал размываться, оно получило значение strages [массовое кровопролитие], и связь слова с понятием о выборе вынужденно­

Валькирии по-древнескандинавски назывались еще valmeyjar (девами боя); сюда же, вероятно, можно отнести и современное норвежское valdöger —

вHallager, 140b это слово переводится как «дух-защитник». Еще их звали skialdmeyjar [девами щита], hialmmeyjar [девами шлема], потому что они выходили вооруженными, со щитами и в шлемах (vera und hialmi в Sæm., 151a, 192b); nonnor Herjans [служительницы Воителя] (Sæm., 4b). В «Старшей Эдде» о валькириях говорится: hvît [белоснежная] (Sæm., 168b), hvît und hialmi (alba sub galea [белоснежная (дева) в шлеме]) (Sæm., 145b), biört [яркая] (Sæm., 174b), sôlbiört [солнечно-яркая] (Sæm., 167b), biartlituđ [видом сияющая] (Sæm., 142a), hialmvitr [носящая шлем] (Sæm., 157a), gullvariđ [одетая в золото] (Sæm., 167b), margullin mær [дева на золотом коне] (Sæm., 145a), alvitr [всезнающая] (Sæm., 164a), —

восновном, этими эпитетами описываются красота валькирий и золотые украшения на их шлемах. Шлем и щит были присущи этим «девам шлема» и «девам щита» так же, как и героям; валькирии едут «по делу щита» под «крышей щита» (Sæm., 250b); при дворе Атли их называют skialdmeyjar aldrstamar, «юными девами щита». Сказания об амазонках (Herod., IV, 110—117; Jornand., VI, VII, VIII; Paul. Diac., I, 15) базируются на схожих, но всё же не тождественных представлениях. В Sæm., 167b валькирия названа suđrœn (australis [южной]) — вероятно,

всмысле biört, sôlbiört [яркая, солнечно-яркая]? В Sæm., 151b — dîsir suđrœnar [южные дисы] [19]40.

Особенно интересно такое название валькирий, как ôskmeyjar (девы желания; Sæm., 212; Völs. saga, II), связанное, я полагаю, с тем, что валькирии служили Одину — а Одина называли Oski, Wunsc. Кроме этого, здесь подтверждается мое предположение о том, что Wunsc как имя Вотана тоже указывает на тождество этого бога Меркурию, владевшему волшебным жезлом (кадуцеем), сравнимым с «жезлом желания» из германской традиции (древневерхненемецкое wunsciligerta). Это сходство проявляется более явно при сравнении двух жезлов (речь об этом пойдет в дальнейшем); но если Вотан и Вунск, Один и Оски — это одно и то же божество, то в этом случае, вероятно, тот шип, шип сна, который Один закрепил в одежде валькирии Брюхильды (Sæm., 192a), тоже был шипом желания? Это проливает свет на саму природу Брунхильды и Кримхильды;­

прояснялась глаголом с соответствующим значением. Интересен такой пассаж в Tit[ur.], 105:4: «Sigûn diu sigehaft ûf dem wal, da man welt magede kiusche und ir süeze» [игра слов: переплетаются два значения слова wal («поле боя» и «выбор» — Wahl в нововерхненемецком); welt — современное wählt, от wählen («выбирать»); таким образом: «Если бы кто-то выбирал чистейшую и милейшую из дев, то победительницей вышла бы Сигуна». — Прим. пер.]. Слово welrecke упоминается только в Dietr., 91b и в Rab., 530, 635, 811, 850, 923; возможно, оно тоже как-то связано с Walküre?

40 Вместе с Одином в его повозке ездят Фригг, valkyrjur и вороны (Sn., 60). Обнаруживается еще такой синоним слову valkyrja, как skörûngr, производный либо от skar (superbia [гордость]), либо от skari (agmen [войско]). В Völs. saga, XXIV Брюнхильд зовется «mestr skörûngr» [самой воинственной] [20].

вчесть них назывались скалы, одна из которых, — spilstein, Chriemhildespil (см. I, 646) — содержит в своем названии корень spil, не вполне объяснимый через spil (ludus [игра]) или spille (веретено, fusus). Впрочем, в названиях некоторых других скал содержится корень kunkel [прялка], а во французских сказаниях о феях упоминается quenouille à la bonne dame [веретено, как у доброй госпожи]41; Dornröschen [спящая красавица, «шиповник»] уколола палец веретеном и погрузилась в глубокий сон — как и Брунхильд, уколовшаяся шипом желания; веретено — неизменный атрибут всех древних полубогинь — германских, кельтских, греческих42. Валькирия — это wunschkint, Wunsches kint [дитя желания, дитя Совершенства] (см. I, 338, 342) [21].

Понятие wünschelweib [жена, женщина желания], сохранявшееся до позднейших времен, стоит рассмотреть на примере поэмы о Штауфенбергере: в стихах упоминается некая вещая дева, существом своим неопровержимо доказывающая связь между валькириями и феями. Рыцарю Штауфенбергеру является дева,

вбелом одеянии (ср. с hvît и biört) сидящая на камне (Staufenberger, строка 224):

оставаясь невидимой, она многие годы охраняла его в боях и злоключениях

(строки 332—364), а отныне готова стать его возлюбленной и приходить к нему

влюбой момент, как только он этого захочет (swenne du einest wünschest nâch mir, sô bin ich endelîchen bî dir [как только ты пожелаешь оказаться со мной, как я сразу же окажусь возле тебя] — строка 474). Сверхчеловеческой силой дева быстро перемещается туда, куда ей пожелается (wâr ich wil, dâ bin ich, den wunsch hât mir got gegeben [куда захочу, туда и попадаю, такое умение («желание») дал мне бог] — строка 497). Штауфенбергеру, давно связанному с ней любовными узами, не остается ничего, кроме как взять ее в невесты — иначе он умер бы через три дня.

Когда рыцарь решается на другой брак, дева ударяет ногой об пол, и Штауфенбергер умирает (строки 1016, 1066). Итак, согласно этому весьма примечательному сказанию, wunschweib, wünschelweib — это дева, которая может явиться к своему возлюбленному в любой момент, когда тот этого пожелает и назовет ее имя (см. I, 683): так (пусть не ошибочно, но, во всяком случае, искаженно) толковали этот образ в поздние времена — первоначально wunschweib, скорее всего, имела отношение к богу желаний и божественному Совершенству. Природа таких дев полнее раскрывается в древнескандинавских сагах.

41Heinr. Schreiber, 20, 21.

42Поэтому я склоняюсь к той этимологии имен Nehaea и Nehalennia (см. I, 507), которую предлагет Г. Шрейбер (Heinr. Schreiber, 65—67): он производит эти имена от корня nere, neza (прясть).