Материал: Гримм Якоб - Германская мифология - Том 1. Издательский Дом ЯСК, 2019

поэмах:­ fantosme nous va faunoiant [обманывающий нас призрак] (Méon, IV, 138); fantosme, qui me desvoie, demaine [морочащий, путающий меня призрак] (Méon, IV, 140, 402). В Mone, Archiv (1835), 210 цитируется отрывок из эпической поэмы «Girart de Rossillon», где, в частности, встречаются такие слова: en ce mont ha moult de grans secrez, trop y a de fantomes [на этой горе скрыта великая тайна, а еще там живут призраки]. Здесь стоит вспомнить о fauni ficarii [фиговых фавнах] и silvestres homines [лесных людях], с которыми, по Иорнанду, подружились готские алиоруны (см. I, 717). Образ шрата имеет отношение и к героям-полубогам: Миминг [Miming], silvarum satyrus [лесной сатир],

иВиттих (Witugouwo — silvicola [лесной]) одновременно были и искусными кузнецами-шратами, и героями (см. I, 652—656). Валькирия становится женой сатироподобного Вёлунда, и алиоруны тоже стали женами фавнов. Дикие девы, waltminne (см. I, 718, 721) и дикие молодцы (Wigamur, 203) все связаны друг с другом. В Wigal., 6286 упоминается wildez wîp, а в Wigal., 6602 так говорится

ицверге Карриоце [Karriôz]:

В «Вольфдитрихе» такой дикий молодец зовется waltluoder, а в Laurin, 173, 183 — waltman [лесным мужем]. В древнескандинавской мифологии лесные девы известны под именами îviđjur (Sæm., 88a, 119b) и iarnwiđjur (Sn., 13). В начале «Вороновой ворожбы Одина» об îviđja сказано неясно: «elr îviđja»: alit, auget, parit, gignit dryas [дриада напитывает, увеличивает, рождает, создает]; само понятие îviđja произведено от слова îviđr (лес или роща), упомянутого во второй строфе «Прорицания вёльвы»: nio man ek heima, nio îviđi [я знаю девять миров, девять рощ]; iarnviđja — от iarnviđr (железный лес) [34]85.

Древнескандинавские представления об îviđjur и iarnviđjur раскрыть в полной мере я не могу; более ясны современные южнонемецкие предания о диком народце, лесном, древесном, болотном народце: эти существа, живущие общинами, подобны цвергам. Иногда они являются и поодиночке, а их женщины весьма близки к тем высшим созданиям, речь о которых шла в I, 718. Ростом они малы, но выше эльфов, они седы и старообразны, волосаты и одеты в мох; ouch wâren ime diu ôren als eime walttôren vermieset [его уши были покрыты мхом, как у лесного человечка] (Iw., 440). Нередко (даже чаще, чем такие же существа

85 В Afzelius, II, 145, 147 упоминаются шведские löfjerskor — лиственные или лесные девы, которых Афцелиус сравнивает со скандинавской Лаувей; впрочем, в народе об löfjerskor сказаний ходит очень мало.

мужского пола) в текстах упоминаются древесные девы [holzweibel]: они менее доброжелательны и живут в глубине лесов, они носят зеленые одежды с красными отворотами и черные треуголки. Ганс Сакс (H. Sachs, I, 407a) упоминает о holzmänner и holzfrauen, а в H. Sachs, I, 348c приведен плач лесного народца

по маловерному миру. В Schmidt, Reichenfels, 140—148 приводятся фогтландские поверья о лесных людях, а в Börner, 188—242 — такие же орлагауские; приведу наиболее характерные сюжеты из этих собраний. Маленькие лесные девы являются лесорубам и просят у них чего-нибудь поесть или сами утаскивают еду из котелков; за всё взятое эти духи как-нибудь отплачивают людям, нередко — добрыми советами. Иногда они помогают людям на кухне, в мытье и стирке; обычно эти духи очень боятся преследующих их Диких охотников. В долине Зале рассказывают о «зарослевой бабке» [Buschgroßmutter] и ее «мшистых девах» [Moosfräulein]: всё это напоминает если не об английской weirdlady of the woods (см. I, 692), то, определенно, — о королеве эльфов. Лесные девы часто приходят, когда люди пекут хлеб, и просят испечь и им буханку размером с половину мельничного жернова; готовый хлеб следует оставлять для них в определенном месте; позже лесные девы отплачивают за хлеб: они могут принести в дар крестьянам свою собственную выпечку, положив ее в борозду или на плуг; если от этого дара отказаться, то лесные девы сильно гневаются. В другом сказании у маленькой лесной девы ломается ее тачечка, и она просит человека отремонтировать колесо; затем, подобно Берте, она отплачивает оставшимися после ремонта опилками, которые в итоге превращаются в куски золота; тех, кто вяжет, она одаривает мотком никогда не кончающейся пряжи. Каждый раз, когда человек снимает луб с молодого дерева, умирает одна маленькая лесная дева. Одна крестьянка пожалела плачущего ребенка такой лешачихи и приложила его к груди, а появившаяся затем мать подарила ей кусок коры, в которой качала ребенка; крестьянка сломала этот кусок пополам и бросила в дровницу, а затем обнаружила, что кора превратилась в золото [35].

Древесные девы, как и цверги, весьма недовольны современным миром; к тем причинам для такого недовольства, что перечислены в I, 758, у них добавляется и еще одна, специфическая: хорошие времена для них кончились тогда, когда люди начали считать клецки в котелках, буханки хлеба в печах, когда они стали оставлять следы пальцев на хлебе и добавлять в него тмин. Древесные девы говорят так:

Попробовав свежеиспеченного хлеба, одна маленькая лесная дева убежала в лес, крича:

Достаток крестьянина, испекшего этот хлеб, пошел на убыль, и в конце концов человек совершенно обнищал. Выражение «das Brot pipen» означает «проминать корку хлеба пальцем» — так, по традиции, делают почти везде. Возможно, лесные девы не могли унести промятый хлеб и потому не любили эту метку; оттого же они противились счету продуктов; мне не известно, почему этим духам отвратителен пряный тмин: возможно, они не любили его просто как очередное новшество, но может быть, что в этом есть и иной смысл; есть такие стишки:

В одном из сказаний лесных человечков, издавна помогавших на мельнице, отпугнуло то, что работники стали оставлять для них одежду и обувь86

86 Эта история прекрасно согласуется со сказаниями с прусского Замланда (Reusch, 53, 55): одному лапёненскому землевладельцу подземные жители сделали много добра; однажды он пожалел их за то, что им приходится носить нищенскую одежду и попросил свою жену сделать для них новые маленькие накидки. Они забрали новую одежду, но после этого навсегда ушли с криками «Рассчитались, рассчитались!». В другой раз они помогли бедному кузнецу: каждую ночь они приходили в его дом и выковывали блестящие горшочки, сковородки, котелки, блюдца; хозяйка дома оставляла для них молоко, на которое они набрасывались, как волки, и которое вычерпывали до последней капли, а затем мыли посуду

ишли работать. Благодаря им кузнец вскоре стал богат, и его жена сшила и оставила для человечков красивые красные накидочки и шапочки. Придя, подземные жители закричали: «Рассчитались, рассчитались!», — быстро переоделись в новое и навсегда ушли, не тронув оставленное им для работы железо. Вот еще одно сказание (из Mone, Anz., VI, 175) о человечке, жившем у пруда в Зеевене (Риппольдзау, Шварцвальд): озерный человечек [Seemännlein] любил приходить к людям в деревню Зеевен; он целый день работал вместе с людьми, а под вечер возвращался к своему пруду; люди кормили его завтраком и обедом, но ел он отдельно. Давая ему задание, необходимо было добавлять «только не слишком мало и не слишком много», иначе он сердился и всё портил. Одежда у него была старая

ипоношенная, но селян он просил не давать ему новую; однажды они всё же решили сделать ему новую накидку и вручили ее человечку под вечер. Он сказал: «Когда с тобой рассчитались, тебе пора уходить; с завтрашнего дня я больше не приду»; крестьяне всячески просили прощения, но больше он действительно не появлялся. В Jos. Rank, Böhmerw., 217 приводится красивая история о маленькой прачке [waschweiberl]: хозяева дома хотели подарить ей новую обувь, но она не позволяла снять мерку со своей ножки; тогда

люди посыпали пол мукой и измерили оставшиеся следы. Когда новые туфли были готовы,